Улей - Камило Хосе Села

Между столиками ходит слепой, распевая дурацкие куплеты.

— Какая у него очаровательная шерстка! Так и отливает синевой! Ах, что за кот!

С улицы, когда открывается дверь, задувает холодный ветерок и доносится грохот трамваев, от которого становится еще холодней.

— Да, чаем без сахара, чаем для желудочных больных.

Оглушительно звонит телефон.

— Это не кот, а канатоходец, такой кот мог бы выступать в цирке.

Официант за стойкой, обтерев руки фартуком в зеленую и черную полоску, берет телефонную трубку.

— Чаем без сахара, из такого впору сидячие ванны делать, а не вливать его себе внутрь.

Парень за стойкой повесил трубку и выкрикнул:

— Дон Рикардо Сорбедо!

Дон Рикардо махнул ему рукой.

— Меня?

— Вы дон Рикардо Сорбедо?

— Да, я. Мне что-то передали?

— Да. Рамон просил вам передать, что он не может прийти, у него заболела мама.

В булочной на улице Сан-Бернардо, в маленьком конторском помещении сеньор Рамон беседует со своей женой Паулиной и доном Роберто Гонсалесом, который из благодарности за пожалованные ему хозяином пять дуро пришел на следующий же день кое-что доделать, привести в порядок документы.

Супруги и дон Роберто ведут разговор, сидя у маленькой печурки, от которой пышет теплом. На плите кипятятся в консервной банке несколько лавровых листиков.

У дона Роберто нынче веселое настроение, он смешит хозяев анекдотами.

— И тогда худой возьми да и скажи толстому: «Вы свинья!» А толстый обернулся и отвечает: «Эй, вы что думаете, от меня всегда так пахнет?»

Супруга сеньора Рамона помирает со смеху, она зашлась икотой и, закрывая себе глаза обеими руками, кричит:

— Молчите, ради Бога молчите!

Дону Роберто хочется закрепить свой успех.

— И все это говорится в лифте!

Женщина закатывается от хохота, слезы струятся из ее глаз, она откидывается на спинку стула.

— Ох, молчите, молчите! Дон Роберто и сам смеется.

— Представляете, какую рожу скорчил худой! Сеньор Рамон, сложив руки на животе и посасывая сигарету, глядит то на дона Роберто, то на Паулину.

— Уж этот дон Роберто, когда разойдется, чего только не выдумает!

Дон Роберто неутомим.

— А я еще один знаю, сеньора Паулина.

— Молчите, ради Бога молчите!

— Ладно, подожду, пока вы немного успокоитесь, мне не к спеху.

Сеньора Паулина, хлопая себя по мощным бедрам, все вспоминает, как это воняло от толстого.

Он был болен, сидел без денег, но покончил с собой, потому что пахло луком.

— Пахнет луком! Как мерзко, как ужасно пахнет луком!

— Молчи, что ты выдумываешь! Я ничего не слышу. Хочешь, откроем окно?

— Нет, это не поможет. Запах не уйдет, здесь стены пропахли луком, руки мои пахнут луком.

Женщина была воплощенное терпение.

— Может, хочешь вымыть руки?

— Нет, не хочу, у меня сердце пахнет луком.

— Успокойся.

— Не могу, пахнет луком.

— Ну перестань, постарайся немного вздремнуть.

— Я не смогу, мне все пахнет луком.

— Хочешь стакан молока?

— Не хочу молока. Я хочу умереть, я хочу только умереть, умереть поскорее, ах, все сильней пахнет луком.

— Не говори глупостей.

— Я говорю то, что мне вздумается. Пахнет луком!

Мужчина разрыдался.

— Пахнет луком!

— Ну хорошо, хорошо, будь по-твоему, да, пахнет луком.

— Конечно, пахнет луком! Просто ужас!

Женщина открыла окно. Мужчина с глазами, полными слез, начал кричать:

— Закрой окно! Я не хочу, чтобы перестало пахнуть луком.

— Как хочешь.

Женщина закрыла окно.

— Принеси мне воды в чашке. В стакане я не хочу.

Женщина вышла на кухню налить мужу чашку воды.

Когда она мыла чашку, послышался дикий рев, словно у человека внезапно лопнули оба легких.

Шума падения тела на каменные плиты двора женщина не слыхала. Она только ощутила внезапную боль в висках, леденящую, острую боль, будто ей воткнули в голову длинную иглу.

— Ай!

Крик женщины ушел в раскрытое окно, никто ей не ответил, постель была пуста.

В окна, выходящие во двор, высунулось несколько голов.

— Что случилось?

Женщина не могла говорить. Если б могла, то сказала бы:

— Ничего. Просто немного пахло луком.

Сеоане, прежде чем отправиться в кафе доньи Росы играть на скрипке, заходит в магазин оптики. Он хочет прицениться к темным очкам, у жены все хуже и хуже с глазами,

— Вот, пожалуйста, оправа «фантазия», стекла цейссовские. Двести пятьдесят песет.

Сеоане любезно улыбается.

— Нет-нет, я бы хотел подешевле.

— Слушаюсь, сеньор. Может быть, эта модель вам понравится? Сто семьдесят пять песет.

Сеоане не перестает улыбаться.

— Нет-нет, видно, я плохо объяснил, я бы хотел посмотреть очки на три-четыре дуро.

Приказчик окидывает его презрительным взглядом. На приказчике белый халат и сногсшибательное пенсне, причесан он на прямой пробор и при ходьбе вертит задом.

— Такие вы найдете в любой аптеке. К сожалению, ничем не могу вам услужить, сеньор.

— Ну что ж, прощайте. Извините за беспокойство. Сеоане идет по улице, приглядываясь к витринам аптек.

В некоторых аптеках, более солидных, где еще и фотопленки проявляют, он действительно видит в витринах темные очки.

— Есть у вас очки за три дуро? Продавщица — миленькая, вежливая девушка.

— Есть, сеньор, но я не советую их покупать, они очень непрочные. Чуть подороже — мы можем предложить вам довольно приличную модель.

Девушка роется в ящиках прилавка и вытаскивает несколько пакетов.

— Вот, взгляните — двадцать пять песет, двадцать две, тридцать, пятьдесят, восемнадцать — эти будут похуже, — двадцать семь…

Сеоане помнит, что в кармане у него всего три дуро.

— Вот эти за восемнадцать, вы говорите, они плохие?

— Да, только зря выбросите деньги. Вот за двадцать две — совсем другое дело.

Сеоане улыбается девушке.

— Хорошо, сеньорита, очень вам благодарен, я подумаю, потом приду. Простите за беспокойство.