Али и Нино - Курбан Саид

Услышали люди эти слова и зарыдали. И вместе со всеми плакал кази, потому что хоть и были сыновья хана самыми уважаемыми в Андалале людьми, но закон — есть закон, и он должен быть исполнен.

«Да будет так, — горестно воскликнул кази, и предатель Андалала был похоронен заживо, а гордость деревни — его доблестные сыновья обезглавлены на могиле отца…»

— Какая длинная и глупая сказка, — проговорил я недовольным голосом. Этот твой хан жил шестьсот лет тому назад, и к тому же был подлецом. Лучше расскажи что-нибудь поинтересней.

Кази Мулла обиделся.

— А ты слышал про имама Шамиля? — сердито засопев, спросил он. — Я многое могу рассказать о нем. Это было недавно, всего пятьдесят лет назад. В те времена наш народ был счастлив. Мы не пили вина, не знали, что такое табак. Воров у нас почти не было, а если случалась кража, вору отрубали правую руку. Так мы и жили до тех пор, пока в наши горы не пришли русские. Когда они захватили Дагестан, имаму Шамилю явился Пророк и повелел объявить захватчикам газават. Под знамена Шамиля встал весь Кавказ, в том числе и наши чеченцы. Но русские были сильнее нас. Они убивали наших мужчин, сжигали села, вытаптывали поля. Отправились тогда наши старейшины к имаму просить его освободить чеченцев от клятвы. Но вместо имама они встретились с его матерью — Ханум, женщиной очень доброй, мягкосердечной.

«Я обо всем расскажу имаму, — пообещала Ханум. — Он должен освободить чеченцев от их клятвы».

Ханум была достойной, уважаемой женщиной, а имам — хорошим сыном. Но когда она передала имаму просьбу чеченцев, тот ответил:

«Коран велит казнить предателей. Но Коран запрещает также неповиновение родителям, отказ в их просьбе. Я не знаю, как мне поступить. Я должен молить Аллаха наставить меня на путь истинный».

Три дня и три ночи провел имам в молитвах, а потом вышел к народу и объявил:

«Люди, слушайте волю Аллаха. Первый же человек, который заговорит со мной о предательстве, должен быть наказан плетьми. Первой об этом заговорила моя мать, и она будет наказана за это ста ударами плетью».

Солдаты увели Ханум, сорвали с нее чадру, бросили на ступени мечети. Но едва на ее плечи обрушился первый удар, Шамиль упал на колени и воскликнул:

«Закон Всевышнего нерушим. Никто не в силах отменить его. Но Коран дозволяет детям принять наказание за грехи родителей. — С этими словами имам сорвал с себя одежду, лег на ступени и приказал палачу: — Бей меня, и если я почувствую, что ты бьешь в полсилы, то велю отрубить тебе голову, не будь я Шамилем».

Девяносто девять ударов плетью получил Шамиль. Он лежал, истекая кровью, кожа на спине была разодрана в клочья. Народ в ужасе смотрел на своего имама, но никто отныне не осмеливался и помыслить о предательстве. Вот как мы жили пятьдесят лет назад, и народ наш был тогда счастлив.

Я молчал. Орла в небе уже не было видно. Смеркалось. На минарете маленькой мечети появился муэдзин. Кази Мулла расстелил коврики для намаза, и мы помолились, обратившись лицами к Мекке. Удивительно, до чего молитвы на арабском языке похожи на старинные боевые песни.

— Ступай, Кази Мулла. Ты — настоящий друг. А теперь дай мне поспать.

Он недоверчиво посмотрел на меня. Потом, пыхтя и охая, поворошил анашу в кальяне, вышел из комнаты. Я слышал, как он сказал соседу:

— Он очень болен!

— В Дагестане никто долго не болеет, — ответил сосед.

Я лежал на крыше и смотрел в пропасть.

Ну что, Нахарарян, как поживают твои золотые слитки в Швеции?

Я закрыл глаза.

Почему Нино молчит? Почему она молчит?