Улей - Камило Хосе Села

— Да, сеньор. Только послушайте, а если мне откроет дверь кто-нибудь другой, не эта сеньорита?

— Ах, и в самом деле! Если тебе откроет дверь кто-нибудь другой, это не беда — скажешь, что ошибся, спросишь: «Сеньор Перес здесь живет?» — и когда тебе ответят: «Нет», — уйдешь, и дело с концом. Все ясно?

— Да, сеньор.

Консорсио Лопесу, шефу, позвонила по телефону не кто иная, как Марухита Ранеро, бывшая его возлюбленная, мать двух близнецов.

— Что ты тут делаешь, в Мадриде?

— А мы приехали с мужем, его должны оперировать.

Лопес немного смутился; вообще-то его нелегко вывести из равновесия, но этот звонок, по правде сказать, застал его врасплох.

— А малыши?

— О, они уже совсем взрослые. В этом году в школу пойдут.

— Как бежит время!

— Еще бы.

У Марухиты чуть задрожал голос.

— Слушай.

— Что?

— Ты не хочешь повидаться со мной?

— Но…

— Ну ясно. Ты думаешь, что я совсем уже развалина.

— Брось, дурочка, просто сейчас я…

— Да не сейчас. Вечером, когда ты освободишься. Мои муж в санатории, а я остановилась в пансионе.

— В каком?

— В «Кольяденсе», на улице Магдалины.

У Лопеса в висках застучало, будто стреляли из ружей.

— Слушай, а как я туда пройду?

— Очень просто, через дверь. Я для тебя уже сняла комнату, номер три.

— Слушай, а как я тебя найду?

— Ах, не глупи. Я сама приду к тебе.

Повесив трубку и поворачиваясь к стойке, Лопес задел локтем стеллаж с ликерами — все бутылки полетели на пол: куэнтро, калисай, бенедиктин, кюрасао, кофейный крем и пепперминт. Вот шум-то поднялся!

Петрита, служанка Фило, пришла в бар Селестино Ортиса за сифоном — у Хавьерина вздулся животик. Бедный малыш, его часто мучают колики, и помогает ему только газированная вода.

— Слушай, Петрита, ты знаешь, братец твоей хозяйки что-то очень загордился.

— Не сердитесь на него, сеньор Селестино, он, бедняга, прямо каиновы муки терпит. Он, наверно, вам задолжал?

— Ну ясно. Двадцать две песеты.

Петрита направилась в заднюю комнату.

— Я сама возьму сифон, вы только свет включите.

— Ты же знаешь, где выключатель.

— Нет, включите вы, а то, бывает, током ударит.

Когда Селестино Ортис вошел включить свет, Петрита прямо сказала:

— Послушайте, я стою двадцать две песеты?

Селестино Ортис не понял вопроса.

— Что?

— Стою я двадцать две песеты?

У Селестино Ортиса кровь прилила к голове.

— Ты стоишь целого царства!

— А двадцать две песеты?

Селестино Ортис схватил девушку.

— Получайте за все кофе сеньорито Мартина.

В задней комнатке бара Селестино Ортиса будто ангел пролетел, вздымая ветер крылами.

— А почему ты на это идешь ради сеньорито Мартина?

— Потому что мне так хочется, и потому что я его люблю больше всех на свете; и об этом я говорю каждому, кто это хочет знать, и первому — моему парню.

Щеки у Петриты разрумянились, грудь трепетала, голос чуть охрип, волосы разметались, глаза сверкали — она была хороша какой-то дикой, звериной красотой, как одержимая страстью львица.

— А он тебя любит?

— Я ему не позволяю.

В пять часов общество, собирающееся в кафе на улице Сан-Бернардо, расходится, и примерно к половине шестого, а то и раньше, каждый кулик уже сидит в своем болоте. Дон Пабло и дон Роке — у себя дома, дон Франсиско и его зять — в своих кабинетах, дон Тесифонте — за книгами, а сеньор Рамон приглядывает, как опускают металлические шторы его булочной, его золотых россыпей.

В кафе за столиком, стоящим чуть в стороне, остаются два человека, оба молча курят; одного из них зовут Вентура Агуадо, он изучает нотариальное дело.

— Дай-ка мне сигарету.

— Возьми, пожалуйста.

Мартин Марко закуривает.

— Зовут ее Пурита, прелесть, а не женщина, ласковая, как ребенок, изящная, как принцесса. Ох, и подлая жизнь!

Пура Бартоломе в это время сидит с богатым аферистом в ресторанчике на улице Кучильерос. Мартин вспоминает ее слова при последнем прощании.

— До свидания, Мартин! Ты же знаешь, по вечерам я в пансионе, можешь всегда позвонить мне. Но сегодня не звони, сегодня у меня встреча с одним другом.

— Что ж, ладно.

— До свидания, поцелуй меня.

— Прямо здесь?

— Ох, дурачок, люди подумают, что мы муж и жена.

Мартин Марко затянулся с истинно величественным видом. Потом глубоко вздохнул.

— В общем… Слушай, Вентура, одолжи мне два дуро, я сегодня не обедал.

— Чудак человек, разве можно так жить?

— Сам понимаю!

— И что же, никакой работы не находится?

— Почти никакой, были две статейки по заказу, двести песет, девять процентов вычетов.

— Ловок, нечего сказать! Ладно, бери, пока у меня у самого есть! Нынче мой папаша раскошелился. Бери пять, два — это все равно что ничего.

— Большое спасибо. Ты позволишь заплатить за тебя твоими деньгами?

Мартин Марко подзывает официанта.

— Сколько за два кофе?

— Три песеты.

— Получите, пожалуйста.

Официант засовывает руку в карман и дает сдачу — двадцать две песеты.

Мартин Марко и Вентура Агуадо — друзья, друзья давние, настоящие, когда-то, до войны, вместе учились на юридическом факультете.

— Пошли?

— Как хочешь. Здесь нам больше нечего делать.

— Эх, по правде сказать, мне и в любом другом месте нечего делать. Ты куда идешь?

— Сам не знаю, пойду прогуляюсь, чтобы убить время.

Мартин Марко улыбнулся.

— Подожди-ка, я проглочу щепотку соды. При расстроенном пищеварении нет лучшего средства.

Хулиан Суарес Соброн, он же Заднюшка, пятидесяти трех лет, место рождения Вехадео, провинция Овиедо, и Хосе Хименес Фигерас, он же Сучок, пятидесяти шести лет, место рождения Пуэрто де Санта Мария, провинция Кадис, сидят в подвале Главного управления общественного порядка, дожидаются, пока их поведут в тюрьму.

— Ай, Пепе, хорошо бы сейчас выпить чашечку кофе!