Горбачев. Его жизнь и время - Уильям Таубман

Союз писателей СССР был еще более косной организацией, чем объединение кинематографистов. Его долгое время возглавлял Георгий Марков, стоявший, как цепной пес, на страже культуры. Писатели тоже “избирали” руководство своего союза по одному списку, причем голосование проводилось в таких условиях, когда не имелось возможности вычеркивать имена кандидатов. Делегаты на съездах писателей в Кремле попадали в узкий коридор, где негде было даже сесть, и читали имена кандидатов на огромных бюллетенях-щитах. Как вспоминал белорусский писатель Алесь Адамович, единственное, что позволялось, – это “опустить бюллетень в избирательную урну – вот и все”^[794]. Горбачев считал вожаков старой писательской гвардии “бездарными старыми дураками”, которые “сами себя расхваливают и сами себе вручают награды”. Однако он не давал команду разогнать их, потому что у них имелись покровители в Политбюро вроде Лигачева, а еще по той причине, что он сам старался изменить укоренившийся обычай властей – диктовать свои решения интеллигенции. На писательском съезде, состоявшемся в июне 1986 года, Адамовичу и другим либералам удалось избрать в правление союза нескольких своих кандидатов, но и представители старой гвардии никуда не делись и сохранили прежнее влияние^[795].

Приблизительно в то же время пробивался к читателю сквозь идеологические препоны и роман Анатолия Рыбакова “Дети Арбата”, который можно условно назвать литературным собратом “Покаяния”. Рыбаков родился в 1911 году в еврейской семье на Украине, в Чернигове. В 1934 году его арестовали и сослали в Сибирь. После возвращения из ссылки он ушел на фронт, служил в автомобильных частях. Его относительно ранний, идейно выверенный роман удостоился Сталинской премии второй степени. Но в романе “Дети Арбата”, наполовину автобиографическом, рассказывается о судьбе молодого простодушного коммуниста Саши Панкратова, который в 1930-е годы попадает в ссылку. Вокруг свирепствует сталинский террор, сметающий без разбора и молодых, и старых идеалистов. Сам Сталин изображен в книге злобным параноиком, который, помимо прочего, виновен в том, что в 1934 году подослал убийцу к своему приспешнику и фавориту, ленинградскому партийному начальнику Сергею Кирову. Роман ходил по рукам в самиздате еще в 1960-е, но в июле 1985 года, когда Яковлев возглавил отдел пропаганды ЦК, Черняев прислал ему рукопись Рыбакова. И снова Яковлева одолели сомнения: его тревожили и нелестный портрет Сталина, и то, что в книге “много секса”^[796]. Тогда Рыбаков прислал рукопись самому Горбачеву. Им с женой книга понравилась, хотя – “в художественном отношении она не произвела на нас большого впечатления”. Горбачев решил, что “книга должна выйти в свет”, и в 1987 году ее напечатали. Позже он писал, что издание “Детей Арбата” помогло “преодолеть опасения последствий разоблачения тоталитаризма”^[797].

Гласность, пускай даже в ограниченной форме, взбудоражила интеллигенцию. Но переполошила она и Политбюро. Некоторые его члены были решительно настроены против показа “Покаяния” и публикации “Детей Арбата”. Этот роман, ворчал Лигачев 27 октября 1986 года, “сводится к обличению Сталина и всей нашей предвоенной политики”, там “в искаженном свете подается версия об убийстве Кирова”, и, конечно, “такой роман публиковать нельзя”^[798]. На том же заседании Политбюро председатель КГБ Чебриков возмущался, что “наши толстые журналы стали буквально соревноваться, кто… лучше ‘плюнет’ в Советскую власть”, и ругал писателей, которые “стараются рассчитаться… за беды своих родителей”^[799]. Еще более угрожающим стал особый доклад, который Чебриков подготовил через несколько недель после писательского съезда. Его суть сводилась к тому, что западная разведка усиленно “обрабатывает” некоторых советских писателей – “тех, кто и раньше допускал отступления от классовости, кто сомневался в правильности коллективизации, литературной политики и т. п., словом, подвержен оппозиционным и ревизионистским настроениям”.

“Что понимать под оппозицией? – ворчал Черняев в своем дневнике. – В отношении чего, кого? Горбачева? Апрельской линии? XXVII съезда?” В числе “оппозиционеров” назывался и Рыбаков. “Словом, донос… из прежней эпохи, из 30–50 годов, – продолжал Черняев, – будто ничего в стране не происходит”.

Больше всего Черняева удивляло, что разослать этот донос по Политбюро распорядился сам Горбачев. Конечно, можно было отговориться тем, что у него не было выбора: ведь Чебриков и сам входил в Политбюро. Но когда Яковлев заявил Горбачеву: “Мы… уже вынудили 15–20 талантливых писателей мотануть за рубеж, еще хотим?”, – внятной реакции не последовало. Правда, потом Горбачев ответил: “Поди и скажи все это Лигачеву”. А Лигачеву не нравилось одно: “Почему литературой по-прежнему занимается КГБ?! Доколе! Это же прерогатива Центрального Комитета”^[800]. Этим и ограничивались представления Лигачева о реформах: отобрать карательные функции у чужого ведомства.

В 1985 году Андрей Сахаров, один из создателей советской водородной бомбы, подвергшийся гонениям за свою диссидентскую деятельность, по-прежнему жил в ссылке в Горьком вместе с женой, Еленой Боннэр, которую тоже сослали за “клевету на советский строй”. В апреле, а потом в июле Сахаров устраивал голодовки, требуя, чтобы правительство выпустило Боннэр за границу – она хотела навестить мать, детей и внуков в Бостоне, а кроме того, ей необходима была операция на сердце. В июле, вновь обратившись к Горбачеву с просьбой выпустить жену из страны, Сахаров обещал “прекратить” свою общественную деятельность (которая в последнее время и так почти сошла на нет из-за всесторонних попыток КГБ подавить ее), “кроме исключительных обстоятельств”^[801].

Месяцем позже, 29 августа, Горбачев добился от Политбюро согласия отпустить Боннэр (при этом, когда консерваторы заговорили о влиянии на Сахарова жены-еврейки, Горбачев насмешливо заметил: “Вот что такое сионизм”)^[802]. Боннэр съездила в Бостон, а потом вернулась в Горький, в ту квартиру, где супруги отбывали ссылку. А 15 декабря 1986 года, в десять часов вечера, в дверь позвонили. “Для почты слишком поздно, – вспоминал потом Сахаров, – а больше никто к нам не ходит… Это были два монтера-электрика, с ними гэбист. ‘Приказано поставить вам телефон’… Перед уходом гэбист сказал: ‘Завтра около 10 вам позвонят’.