Открытие природы - Андреа Вульф

Но наибольшую важность для Дарвина имели, разумеется, новости из мира науки. Он накопил достаточно материала для нескольких книг, мысль о карьере сельского священника давно исчезла. Его сундуки были набиты образцами – птицами, животными, насекомыми, растениями, камнями и гигантскими окаменевшими костями, а блокноты были убористо исписаны наблюдениями и мыслями. Теперь Дарвин собирался утвердиться в научном сообществе. Готовясь к этому, он уже писал своему старому другу ботанику Джону Стивенсу Генслоу несколько месяцев назад с далекого острова Святой Елены в Южной Атлантике, прося посодействовать его приему в Геологическое общество^{1381}. Ему не терпелось похвастаться своими сокровищами, и британским ученым, следившим за приключениями «Бигля» по письмам и репортажам в газетах, хотелось его увидеть. «Плавание “Бигля”, – писал позднее Дарвин, – стало важнейшим событием моей жизни и определило всю мою карьеру»^{1382}.

В Лондоне Дарвин стал бегать по городу на заседания Королевского, Геологического и Зоологического обществ, не переставая при этом обрабатывать свои записи. Его коллекции изучали лучшие ученые – анатомы и орнитологи, как и специалисты по классификации окаменелостей, рыб, рептилий и млекопитающих^[35]{1383}. Первым неотложным делом было редактировать его дневник для публикации^{1384}. Когда «Путешествия натуралиста вокруг света на корабле “Бигль”» вышли из печати в 1839 г., они сделали Дарвина знаменитым^{1385}. Он писал о растениях, животных и геологии, а еще о цвете неба, о чувстве света, о неподвижности воздуха и дымке в атмосфере – как художник живыми мазками. Следуя за Гумбольдтом, Дарвин фиксировал свой эмоциональный отклик на природу и сообщал научные данные и прочие сведения о туземцах.

После выхода первых экземпляров в середине мая 1839 г. Дарвин отправил один Гумбольдту в Берлин. Не зная, кому адресовать свою корреспонденцию, Дарвин спрашивал друга, «потому что не знал, кому еще писать, королю Пруссии или императору Всероссийскому»^{1386}. Отправляя книгу, Дарвин от волнения прибег к лести и написал в сопроводительном письме, что это записи Гумбольдта о Южной Америке заронили в него желание путешествовать. Он писал Гумбольдту, что копировал длинные отрывки из «Личного повествования…», чтобы «они всегда были» в его голове^{1387}.

Волнение Дарвина было напрасным. Когда Гумбольдт получил книгу, он ответил длинным письмом, называя ее «замечательной и восхитительной»^{1388}. Если его труд стал вдохновляющим для такой книги, как «Путешествие на “Бигле”», – значит, это его огромный успех. «Вас ждет блестящее будущее», – писал он^{1389}. Знаменитейший ученый своего времени великодушно сообщал 30-летнему Дарвину, что он держит факел науки. Будучи старше Дарвина на сорок лет, Гумбольдт тем не менее без промедления распознал в нем родственную душу.

Письмо Гумбольдта не было легковесной похвалой: он подробно, строка за строкой, комментировал наблюдения Дарвина, указывая номера страниц, перечисляя примеры и обсуждая доводы. Гумбольдт прочел книгу Дарвина от корки до корки. Более того, он также написал письмо в Лондонское географическое общество – опубликованное для всеобщего ознакомления в журнале общества, – где утверждал, что книга Дарвина – «один из самых замечательных трудов», которые он «за долгую жизнь имел удовольствие видеть изданными»^{1390}. Дарвин был на седьмом небе. «Мало что в жизни доставляло мне столько радости! – воскликнул он. – Даже молодому автору не переварить столько похвалы!»^{1391} Гумбольдту он ответил, что гордится полученным общественным признанием. Когда Гумбольдт потом поспособствовал переводу «Путешествия на “Бигле”» на немецкий язык, Дарвин написал другу: «Должен с непростительным тщеславием похвастаться тебе»^{1392}.

Дарвин лихорадочно работал по целому ряду тем: от коралловых рифов и вулканов до дождевых червей. «Для меня невыносимо отвлечься от работы даже на полдня», – признавался он своему старому учителю и другу Джону Стивенсу Генслоу^{1393}. Он работал столько, что у него начались приступы ускоренного сердцебиения, случавшиеся, по его словам, когда что-то «его сильно волновало». Это могло начаться с волнующего открытия, связанного с привезенными с Галапагосских островов птицами^{1394}. Работая со своими находками, Дарвин начал обдумывать идею о том, что виды могут эволюционировать, – потом это назвали видовой трансмутацией^{1395}.