Девятный Спас - Анатолий Брусникин

— Я тревожусь! Он со вчерашнего дня будто не в себе! Куда ты его вызвал? К кому? Ради Бога!

Отказать Ей, слёзно молящей, было бы злодейством. Но нарушить слово чести — всё равно что предать свою бессмертную душу, что доверена нам Господом во временное владение. Побледневший Дмитрий безмолствовал.

Видно, угадав в нём колебание, дева повела себя небывалым для русской барышни образом: схватила упрямца за кафтан и начала трясти.

— Истукан! Бревно бессердечное! Скажешь ты мне правду или нет! Сговорились вы все меня терзать!

«Единственная! Лишь Ей одной такое неистовство к лицу», — восторженно думал сотрясаемый Никитин, по-прежнему храня молчание.

Всхлипывая от тревоги и гнева, она рванула сильней. Затрещала рубаха, из раскрывшегося ворота свесился большой образок на цепочке. Эту иконку, отцовскую память, Дмитрий никогда с себя не снимал.

Взгляд прекрасной Василисы Матвеевны так и впился в конного воина, изображённого на кипарисовой дощечке. Сильные пальцы расцепились.

— Что это у тебя? — шёпотом спросила дева.

— Димитрий Солунский. Покровитель мой.

Чудесные глаза были полны благоговейного изумления.

— Откуда?

Озадаченный Никитин дотронулся до образка.

— От отца. Десять лет ношу…

Вдруг она как всплеснёт руками, как вскрикнет:

— Лицо! То-то помнилось… Так ты мне тогда не приснился! Я тебя узнала!

И бросилась обомлевшему Мите на шею, стала его целовать, орошать слезами, приговаривая:

— Милый мой, спаситель мой… Я и не чаяла, что ты настоящий… То ли святой с небес сошёл сироту защитить, то ли сон приснился… Я ведь полгода проспала и многое, чего не было, видела… Помнишь меня? Помнишь, как девочку от злого карлы спасал? Ведь я это, Василиска, княжна Милославская!

И принялась рассказывать — сначала сбивчиво, потом понятней.

Если Митьша и испытал потрясение, то лишь от её объятий и поцелуев, бросавших его из холода в жар и обратно. Известию же не изумился. Никитин всегда знал, что в жизни ничего случайного не бывает, она наполнена и стройностью, и смыслом, просто не каждый смертный способен сие прозреть. Тридцати одного года от роду рабу Божьему боярину Дмитрию выпала удача познать на себе Всевышний Промысел, невообразимо чудесный в своем неохватном совершенстве.

Разговор был чувствительный, долгий. Младший Зеркалов давно уехал в Преображенское, а Василиса всё не могла нарадоваться нежданной встрече, Никитин же вовсе потерял счёт времени.

Конец сердечной беседе положил слуга, вошедший сказать, что за господином прапорщиком прибыл служивый человек.

В воротах стояла двуколка, которую Дмитрий сразу признал. Узнал он и сидевшего в тележке человека. Это был сержант Журавлёв, которого он давеча видел издали и с которым потом столкнулся в тёмных сенях.

— Поди, наври ему, что господин прапорщик уже уехал, — велела слуге Василиса.

На что Митя не терпел всякой неправды, но в устах княжны и ложь показалась ему восхитительной.

Преображенец слугу выслушал, однако уехать не уехал. Зачем-то попёрся в дом. Челядинец из-за сержантовой спины показал: тебя, мол, барышня, видеть желает.

— Вот настырный, — недовольно молвила Василиса. — Я его быстро спроважу.

Она вышла за дверь, оставив её открытой.

— …Садом он ушёл… Да, только что. Может, догонишь ещё, — доносился до Дмитрия её раздражённый голос. — Почём мне знать, где он коня привязал?

Визгливый голосишко что-то ей втолковывал, но княжна отрезала:

— Ступай, служивый. Недосуг мне.

И Журавлёв ускрипел прочь.

— Знать, надобен я в приказе, — сказал Никитин, когда Василиса вернулась. — Поеду. Свидимся ещё.

Брови барышни были нахмурены. Поёжившись, она обронила:

— Гадкий он какой-то, Цаплин этот… Нет, он назвался «Журавлёв». И смердит от него, как от кучи навозной. Но не в том дело. Знаешь, на кого он похож? На карлу, что меня маленькую похитил и которого дядя за то убил. Усищи вот только…

При воспоминании о страшной ночи Василиса содрогнулась.

— Тот был вот такусенький, а сержант с меня ростом, — улыбнулся Дмитрий. Напуганной она ему тоже очень нравилась. — Право, пора мне. Автоном Львович огневается.

— Пускай его гневается. Скажешь — я не отпустила. О скольком ещё не говорено!

Обращенный на Митьшу взгляд был так нежен, что воля в Никитине размягчела и стала таять, как воск в лучах солнца.

— Разве что четверть часа ещё… — пролепетал Дмитрий.