Стальная империя Круппов. История легендарной оружейной династии - Уильям Манчестер

Густав изучил все документы и всю переписку Альфреда даже более тщательно, чем сам Фриц – лишь его сыновья проявили столько же прилежания, – и пришел к выводу, что одним из секретов старого Круппа было его умение разыгрывать драмы. Если самому Густаву недоставало актерского мастерства, то он, по крайней мере, мог организовать постановку спектакля. Приближалось столетие со дня рождения Большого Круппа, и новый Крупп собирался сделать из этого нечто грандиозное. Предстоящие торжества рекламировались как празднование столетнего юбилея фирмы, хотя это было не так: незадачливый прадед Берты основал фирму «Фридрих Крупп» в 1811 году. Однако Густав предпочел 1912-й, а не 1911 год в качестве юбилейной даты – отчасти из-за своего преклонения перед Альфредом, но еще и потому, что отсрочка на год позволяла ему упрочить свои позиции.

На бумаге его положение было непоколебимым. С акциями Берты в кармане Густав представлял собой как бы двуногое собрание акционеров. Благодаря кайзеру он даже носил семейную фамилию Крупп. Но каким-то образом наружу выплыло его детское ласкательное имя, и за спиной его стали называть Таффи, а его вычурная манерность резко контрастировала с житейски приземленным поведением его коллег – «баронов фабричных труб» Тиссена, Стиннеса, Клекнера, Ройша, Киркдорфа. Его величайшая беда – что он никогда не был самому себе хозяином. В одном популярном рурском анекдоте он изображается как одно из порождений Берты. Нечего и надеяться, что, будучи созданием своей жены, он преодолеет это препятствие. Приходилось совершать обходной маневр.

Но в числе достоинств Густава было необычайное трудолюбие. Никто из наблюдавших за тем, как он работает, не мог бы назвать его должность в фирме просто синекурой. По собственной инициативе он стал главным соглядатаем компании, всюду шныряя и вынюхивая, каждый ли сполна отрабатывает получаемые от Круппа деньги. Одна из его действующих на нервы привычек, которая заставляла телефонисток быстрее переключать линии, – это хронометрирование своих собственных междугородних телефонных разговоров. Он фиксировал момент, когда вешал трубку, чтобы проверить, совпадает ли цифра, отмеченная в журнале оператора компании, с его собственной. В конце каждого дня Густав требовал полного отчета от своего шофера, камердинера и секретаря фрейлейн Крене. Он настаивал, чтобы каждый из них доложил, как провел день. Густав также хотел точно знать, сколько денег они истратили – его или своих, это не имело значения, – и что купили. Этим и ограничивался его разговор с ближайшими сотрудниками; Густав никогда не сказал им ни одного приветливого слова, никогда не поговорил о погоде, даже никогда не пожелал им «веселого Рождества». (Секретарь находит такие правила поведения чрезвычайно жесткими. Теперь эта пожилая женщина на пенсии, она считает невозможным обсуждать их. Само воспоминание об этом, объясняет она, «слишком ее нервирует».)

В отличие от Альфреда Круппа Густав Крупп не мог воздействовать непосредственно своим личным авторитетом на рабочих и служащих фирмы. Теперь их стало намного больше, чем когда-то. Для большинства из них Густав оставался далеким, и он пользовался «кнутом и пряником», позаимствованными из «Общих положений». Льготы крупповцев росли, но одновременно повысились и требования к тем, кто пользовался этими льготами. 30 тысяч крупповцев, живших целыми колониями, располагали теперь самыми благоустроенными жилищами среди рабочих Рура. В обмен за построенные для них дома они шли на отказ от участия в профессиональных союзах и Социал-демократической партии Германии, а также подчинялись наблюдению инспекторов фирмы, которые имели право входить в их дома в любое время дня и ночи, чтобы убедиться в том, что установленные Круппом правила поведения и образа жизни строго соблюдаются. Один американский репортер посетил город и передал по телеграфу своему редактору материал о «мужественных сынах Вулкана». Он сравнивал «роскошь» крупповских коттеджей с «грязными жилищами в чикагских скотопрогонных дворах Пакингтауна». Но есть, отмечал он в заключение, одна ложка дегтя в бочке меда. Те, кто работает на Круппа, должны жертвовать своей политической свободой. «Для любых практических нужд люди Эссена – душа и тело собственности Круппов».