Кавказская война. В 5 томах. Том 4. Турецкая война 1828-1829гг. - Василий Потто

Но кроме добычи, в турецком лагере захвачены были ими целые табуны верблюдов, а в палатке паши найдены четыре русские головы – те, которые турки успели увезти из каре капитана Рябинина; там же нашли всю переписку Кягьи с сераскиром, а на полу валялось брошенное письмо, начинавшееся словами: “В то время, как я пишу, русские, разбитые наголову, бегут...” Но на этих словах письмо и прерывалось.

В русском отряде выбыло из строя восемь офицеров и более шестидесяти нижних чинов.

Как только окончился бой, две роты Эриванского полка, под командой майора Клюки фон Клугенау, отправлены были в Цурцкаби за вагенбургом. На пути Клугенау узнал, что по ту сторону гор тянется огромный турецкий обоз, и тотчас перейдя хребет, еще покрытый снегом, настиг его при входе в шаушетские леса. При его появлении турецкое прикрытие рассеялось, и обоз был взят, но, к сожалению, его нельзя было переправить за горы по отсутствию в них колесных дорог. Клугенау раздал по рукам и навьючил на лошадей и быков все, что было возможно, а остальную добычу сжег вместе с арбами. Этим эпизодом и закончилась экспедиция Муравьева.

Весь русский стан гремел весельем до позднего вечера и особенно ликовали татары, они устроили в турецком лагере свой национальный праздник, и поднесли полковому командиру, есаулу Мещеринову, лучшую палатку, увешанную дорогим оружием. Это первый чапаул (пожива) чрезвычайно ободрил их и заставил забыть о потерях, к которым татары вообще очень чувствительны.

Полковник Гофман за Дигур, а войсковой старшина Студеникин и майор Забродский за Чаборио – получили ордена св. Георгия 4-го класса. Паскевич ходатайствовал о награждении тем же орденом и подпоручика Левицкого, но награда эта была заменена чином и золотой саблей.

Пущин в своих записках об этом времени рассказывает, что будто бы Паскевич, получив донесение Муравьева, разразился гневом на своих ближайших сотрудников Сакена и Вальховского, упрекая их в том, что они своими интригами заставили его уехать в Карс и тем вырвали из его рук победу, а когда возвратился Муравьев, то вместо благодарности, он стал критиковать его действия и выговаривать за большую потерю, которая, в сущности, была ничтожной. Так ли в действительности происходило дело – других указаний, кроме Пущина, нет. Но есть, напротив, достоверное известие, что Паскевич обставил празднование победы под Чаборио необыкновенной торжественностью, и с донесением о ней государю отправил адъютанта Муравьева штабс-капитана Кириллова.

5 июня войска, собранные под Карсом, выстроились на обширной равнине вокруг церковного намета, у входа которого было поставлено пять турецких знамен. Одно из них, выделявшееся из всех роскошной отделкой и множеством красивых узорчатых надписей, все было покрыто запекшимися пятнами крови. Это было знамя, стоившее жизни храброму капитану Рябинину, и видно было, что турки расстались с ним не легко. Другое – было оранжевое, с вышитой луной; третье – зеленое, порванное в клочки, быть может, в минуту борьбы, когда его брали донцы или татары; остальные два, брошенные турками во время бегства, представляли просто какие-то пестрые лоскутья. Все войска были одеты в парадную форму, Паскевич на серой лошади, в голубой Андреевской ленте, пожалованной ему за Ахалцихе, проскакал по фронту при громе барабанного боя и криках “Ура!”. Когда подан был сигнал на молитву, он сошел с лошади и, окруженный знаменами, приблизился к аналою. Дежурный штаб-офицер прочел реляцию о победе – и началось благодарственное молебствие. С особенной силой звучали для всех торжественные слова молитвы: “С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!” – и последние слова ее замерли в громе пушечного залпа.

Паскевич еще раз обошел войска, останавливаясь перед каждым батальоном, приветствуя и электризуя солдат короткой речью. Не многосложна и не красноречива была эта речь, но в ней было все, что может расшевелить и заставить сильнее биться солдатское сердце.

“Вот как славно наши дерутся,– говорил он, указывая на турецкие знамена,– один клочок наш в пух разбил и рассеял неприятеля. Вы, ребята, конечно не уступите им!” – “Рады стараться!” – кричали солдаты. “Я от вас не требую, братцы, больше того, как вы дрались под Карсом и в Ахалцихе”.– “Еще лучше будем!” – восторженно отвечали солдаты.

Перед сорок вторым егерским полком Паскевич сказал: “Вы не поспели, ребята. Сороковые выпросились у меня, да и отличились: в пух разбили турок! Там впереди (он показал рукой на Саганлугский хребет), говорят, собираются какие-то, вы их также сомнете штыками”.– “Позвольте! Будем стараться!” – кричали егеря.

Казакам рассказывал он о подвиге Студеникина, саперам напоминал Ахалцихе; артиллеристам сказал: “У Муравьева отличились ваши товарищи; они на себе ввезли пушки на высокую гору и оттуда засыпали турок картечью. Вы также сделаете при случае”.

Мусульманские полки на приветствие Паскевича отвечали русским “Ура!”. Главнокомандующий сказал им, что и от них ожидает такую же доблесть, какую уже показал третий полк в деле под Чаборио. Мусульмане отвечали на этот раз через переводчика: “Сардар! Наша жизнь до последней капли крови принадлежит государю”.

Вспомнив, что с Кирилловым приехал всадник, который взял турецкое знамя, главнокомандующий потребовал его к себе и тут же наградил знаком отличия военного ордена и подарил десять червонцев. Одних Нижегородских драгун обошел на этот раз Паскевич своим приветливым словом. “Стыдно, братцы,– сказал он, подходя к их фронту,– четвертую кампанию служу с вами, а такого дела за вами никогда не водилось...” Драгуны очевидно были сконфужены и глядели угрюмо. Дело в том, что в эту самую ночь из полка разом бежало двадцать человек, вместе со старшим вахмистром второго эскадрона. Поводом послужило, как выяснилось, жестокое обращение эскадронного командира; и хотя побеги в то время вообще были не редки, но случай, где разом бежал целый взвод, выходил из общего уровня. До сих пор такие побеги встречались только в Тифлисском полку, где их объясняли близостью персидской границы, и оскорбленным самолюбием старого полка, явно роптавшего на то, что Паскевич не взял его с собою в турецкую кампанию.

Поражение Кягьи-бека было настолько решительно, что Паскевич поспешил притянуть к себе не только отряд Муравьева, но и Херсонский полк Бурцева. Теперь, когда относительно правого фланга можно было быть спокойным, и Ахалцихский пашалык, свидетель стольких битв и народных волнений, уже не отвлекал внимания главнокомандующего, все помыслы Паскёвича сосредоточились на главном театре войны, где готовились важные события.