Падение титана, или Октябрьский конь. В 2 томах. Книга 1 - Колин Маккалоу

Это заткнет ему рот!

— Это заткнет ему рот, — прошептал молодой Октавий.

Когда со столов все убрали, оставив только вина и кувшины с водой, женщины удалились наверх, в просторные покои Кальпурнии, чтобы всласть поболтать.

Теперь Цезарь мог сосредоточиться на самом молчаливом и самом молодом своем госте.

— Ты не передумал относительно стиля своего будущего поведения, Октавий? — спросил он.

— Ты имеешь в виду, сначала анализировать, а потом принимать решения, Цезарь?

— Да.

— Нет, я все еще думаю, что это как раз по мне.

— Я помню, ты говорил, что язык Цицерона тащит его за собой. Ты прав. Я вспомнил твои слова, когда встретил его на Аппиевой дороге недалеко от Тарента, возвращаясь в Италию.

Октавий замолк, потом решился заговорить.

— В нашей семье говорят, дядя Гай, что, когда тебе было около десяти лет, ты стал вроде няньки для Гая Мария, оправлявшегося после удара. Он говорил, а ты слушал. И, слушая, понял, как вести войны.

— Да, первое верно. Однако, Октавий, я понял не все. И не знаю почему. Может быть, Марий увидел, что я слишком внимательно слушаю, и что-то от меня утаил. Во всяком случае, военных качеств во мне он не обнаружил.

— Обнаружил, но он ревновал, — прямо сказал Октавий.

— Ты проницателен. Да, он ревновал. Было ясно, что его время кончилось, а мое еще не наступило. Больные старики становятся подчас вредными.

— И все же, хотя его время кончилось, он возвратился к общественной жизни. Тоже из ревности, но уже к Сулле.

— Сулла был достаточно взрослым, чтобы себя отстоять. А мои притязания Марий пресек очень ловко.

— Назначив тебя flamen Dialis и женив на маленькой дочери Цинны? Жречество на всю жизнь запрещало тебе касаться оружия и видеть чью-либо смерть.

— Это так. — Цезарь улыбнулся своему внучатому племяннику. — Но я выскользнул из этой ловушки. Оставил жречество по инициативе Суллы. Сулла не любил меня, но хотя к тому времени Мария уже не было, он продолжал ненавидеть его. Это была просто мания. Поэтому он освободил меня назло мертвецу.

— Но ты не пытался избавиться от брака. И отказался оставить Цинниллу, даже когда Сулла тебе приказал.

— Она была хорошей женой, а хорошие жены редки.

— Я запомню это.

— У тебя много друзей, Октавий?

— Нет. Я учусь дома, мне негде знакомиться с ними.

— А на Марсовом поле, где все твои сверстники постигают воинское ремесло?

Октавий густо покраснел, закусил губу.

— Я редко хожу на Марсово поле.

— Отчим запрещает? — спросил с удивлением Цезарь.

— Нет-нет! Он очень хорош со мной, очень добр ко мне. Я просто бываю на Марсовом поле недостаточно часто, чтобы найти там друзей.

«Еще один Брут? — испугался Цезарь. — Неужели этот очаровательный юноша уклоняется от военных занятий? Во время нашего разговора в Мизенах он сказал прямо, что воинской жилки в нем нет. Не переросло ли это самовнушение в нежелание, в трусость? Нет, он не трус и на Брута совсем не похож. Готов поклясться, что он не трус и что ему это небезразлично».

— Ты хорошо учишься? — спросил он, оставив щекотливую тему: в свое время все прояснится и так.

— Математика, история и география мне даются легко, — ответил Октавий, успокаиваясь. — А вот греческий — трудно. Нет, я читаю свободно, пишу и даже говорю, но мне не удается думать на греческом. Я сперва думаю на латинском. После перевожу, если надо.

— Н-да, — сказал озадаченно Цезарь, автоматически думавший на любом употребляемом им языке. — Может быть, позже, когда ты поживешь с полгодика в Греции, это умение к тебе придет.

— Да, наверное, — спокойно согласился Октавий.

Цезарь передвинулся к краю ложа, видя, что Луций без тени смущения вслушивается в их разговор.

— Скажи мне, Октавий, как высоко ты хочешь подняться?

— Хочу стать консулом, избранным всеми центуриями.

— Может быть, и диктатором?

— Нет, не диктатором. Решительно нет.

Прозвучало неубедительно.

— Почему так категорически?

— С тех пор как тебя вынудили перейти Рубикон, дядя Гай, я наблюдал и анализировал. Хотя я не очень хорошо тебя знаю, но думаю, что диктаторство — это последнее, чего ты хотел.

— Любой другой пост, только не этот, — угрюмо подтвердил Цезарь. — Но лучше это, чем незаслуженное бесчестье и ссылка.

— Я регулярно буду молиться Юпитеру Наилучшему Величайшему, чтобы подобный выбор передо мной никогда не вставал.

— Но ты готов к нему, если что?

— О да. В глубине души я ведь Цезарь.

— Гай Юлий Цезарь?

— Нет, просто Цезарь. Из рода Юлиев.

— Кто твои герои?

— Ты, — просто ответил Октавий. — Только ты.

Он встал с ложа.

— Пожалуйста, извините меня, дядя Гай и дядя Луций. Матушка взяла с меня обещание, что я пораньше отправлюсь домой.

Двое оставшихся на lectus medius смотрели, как юноша идет к выходу — мягко, как тень, не привлекая к себе внимания.

— Ну-у-у! — протянул Луций.

— Что ты думаешь о нем, Луций?

— Это тысячелетний старик.

— Плюс-минус сто лет, да? Он тебе нравится?

— Что тебе он нравится, это ясно. Но нравится ли он мне? Да… с оговорками.

— Какими?

— Он не из рода Юлиев Цезарей, как бы он этого ни хотел. Конечно, что-то в нем есть от древних патрициев, но ум не от них. Я не могу определить его стиль, но он у него имеется. Может быть, Рим еще не готов принять этот стиль.

— Ты хочешь сказать, что он далеко пойдет?

Красивые темно-голубые глаза блеснули.

— Я не дурак, Гай! На твоем месте я взял бы его личным контуберналом, как только ему стукнет семнадцать.

— Я тоже подумываю об этом с тех пор, как встретил его в Мизенах несколько лет назад.

— Но я понаблюдал бы за ним.

— Зачем?

— Чтобы он не слишком увлекся задницами.

Теперь блеснули бледно-голубые глаза.

— Я тоже не дурак, Луций.