На фронтах Великой войны. Воспоминания. 1914-1918 - Андрей Черныш

Итак, сидели мы уже четвертый день. Части наши таяли от потерь ежедневных и от холода. Особенно мерз офицерский батальон, сидевший в паршивеньких окопах, в чистом поле, без теплых вещей, а было весьма холодно, особенно по ночам. Каждый день почти задували ветры, знаменитые ставропольские. Замечу, что ветры бывают здесь осенью и зимою особенно какие-то буйные. Объясняется это, вероятно, тем, что город Ставрополь лежит на высоком, командующем водораздельном плато. Мерзли офицеры, заболевали и вообще стонали от тягостей какого-то нудного положения, которому не видно было конца.

Страдал за их страдания и полковник Дроздовский. Потери для него вообще были – острый нож. Однако выйти из этого корявого положения он не находил способов. А день ото дня фронт дивизии, сила его сопротивления слабели, а большевики, точно угадывая это, наглели все больше. Они атаковали офицерский батальон и немного потеснили его. И хотя были отброшены скоро, даже за свою позицию, положение батальона вследствие понесенных потерь и утомления от постоянного напряжения сил физических и нервов…^[259] Мы пробовали подкрепить их словами надежды на скорое улучшение общего положения. Объявили, что все силы армии с разных сторон спешат к Ставрополю; они уже близко – Врангель и Казанович, – что потерпеть еще надо дня два. И верили, уповали и терпели.

В последние два дня нас стало беспокоить положение правого фланга. Большевики здесь стали особенно активными. Главное же, они обратили внимание на Казенный лес. Лично я с кургана наблюдал, как их конные партии проскальзывали в лес даже под нашим артиллерийским огнем. Создавалось опасение, что большевики готовят обход через лес нашего правого фланга. Парализовать его было бы нечем. Донесли об этой угрозе генералу Боровскому и просили прислать для этого что-нибудь. Я лично, в сопровождении нескольких солдат, произвел разведку леса. Заходил далеко к западу, противника – даже одиночных людей – не встретил.

В тот же день на ночь сюда мы выслали заставу конную от конвоя для наблюдения за флангом и особую «Спицевскую» сотню. Она состояла из мужиков села Спицевка, более или менее зажиточных хозяев, разоренных большевиками. Они стали ярыми антикоммунистами, сорганизовали сотню для защиты против большевиков своего села. После ухода наших войск из района Спицевки они также ушли за нами и, уже не помню как, очутились в нашей дивизии. Вооружены спицевцы были очень слабо, большею частью охотничьими ружьями. Было их несколько десятков, но обоз имели значительный. На свою роль смотрели своеобразно: они полагали, что могут нести лишь службу охранения, не участвуя в боях.

Это импровизированное наблюдение за правым флангом в лесу в первую же ночь, как только стемнело, причинило нам немало хлопот. Они подняли страшную тревогу, вообразив наступление противника и оставив место, на котором были поставлены. Долго мы не спали, пока не выяснили, что никакого противника нет, и что его вообразили дикие, трусливые всадники конвоя начальника дивизии.

На утро следующего за этим дня на правом фланге все было спокойно. Я снова ходил на разведку ближайшего за нашим левым флангом тыла. Меня сопровождал один лишь штаб-офицер 2-го офицерского полка от батальона, занимавшего позицию на левом нашем фланге. Пришлось побродить по диким просекам молодого леса, куда, по мнению сопровождавшего меня штаб-офицера, залезали из Ташлы неприятельские партии, тревожившие наш левый фланг.

С большими предосторожностями, по настоянию моего сопутчика, я полазил по просекам и лесу. Никого мы не видели и ничего не обнаружили. Я лишний раз лишь убедился, как мало действительно храбрых людей. А сопровождавший меня офицер считался одним из столпов 2-го офицерского полка.

От генерала Боровского мы получили ответ на свои домогательства о присылке подкреплений. Он послал нам со ст. Пелагиада «последний свой резерв» – Ставропольский стрелковый батальон. Я лично был послан для его приема на ст. Пелагиада, откуда должен был отвести батальон на намеченное для него место. Решено было поставить его в резерве в лесу, уступом за правым флангом для упрочения его положения. Генерал Боровский, давая нам батальон, предупредил, что часть не совсем еще подготовлена к бою, что ее желательно постепенно втянуть в боевую страду.

Внешний вид батальона произвел на меня хорошее впечатление. Солдаты – все видный, рослый народ, хорошо одеты, вооружены. Почти треть батальона составляло молодое офицерство. Но, как потом очень скоро выяснилось, эта треть и являлась скорее слабостью батальона, а не его опорою. В большинстве шкурники, скрывавшиеся в районах, занятых Добровольческой армией, эти, с позволения сказать, офицеры не явились добровольно в ряды армии, а были почти насильно привлечены в нее призывом и мобилизацией.

Когда батальон подходил к лесу, примерно к тому месту, где 23 октября самурцы вели наступление, он принял меры охранения, и я немало был удивлен, когда в числе высланных вперед разведчиков увидел в форме ефрейтора бывшего генерала Болховитинова^[260], в Великую войну – генерал-квартирмейстера, а потом начальника штаба нашей Кавказской армии. Я знал Болховитинова еще по Петрограду, в бытность мою в Императорской военной академии в 1909–1912 гг. Тогда он командовал, кажется, 148 пехотным Каспийским полком^[261] и, как знаток Дальнего Востока, блестяще читал у нас по военной статистике лекции о Манчжурии и Китае. Когда генерал Болховитинов явился в Добровольческую армию, был судим военным судом за сочувствие большевикам и по приговору разжалован в рядовые.

Лишь в темноте, много побродив по лесу, я привел батальон на назначенное ему место, на перекрестке просек, примерно там, где на схеме^[262] стоит буква «й» в надписи «Казенный».