На фронтах Великой войны. Воспоминания. 1914-1918 - Андрей Черныш

На наших глазах неприятельская батарея, стоявшая где-то, как показано на схеме, поспешно снялась и стала удирать, очень удачно провожаемая бомбами нашей тяжелой батареи.

Когда наши цепи приближались к каменной стене ограды монастыря, откуда-то из-за кладбища показался автомобиль с пулеметами. Оказалось, это был простой легкий автомобиль с поставленным на нем пулеметом.

Тем не менее его появление произвело некоторое впечатление. Пластуны заколебались, приостановились, а некоторые повернули назад. Впрочем, эта заминка продолжалась две-три минуты всего. Впереди, на дорогу, на совершенно открытое место подполковник Протасевич выкатил орудие и приготовился расстрелять автомобиль, но не успел произвести ни одного выстрела: он поспешил скрыться туда, откуда и появился. Этому, по-видимому, способствовало появление капитана Андриевского. Он благополучно и совершенно незаметно прошел Казенный лес, вышел из него, никого не встретив, и оказался в тылу левого фланга противника совсем неожиданно для последнего. В этот момент противник снялся со своей позиции, а появление почти в тылу у него нашего батальона заставило поспешно спасаться. Все же часть отступавшего офицерский батальон успел захлестнуть и взять в плен.

Скоро монастырь оказался в наших руках. Мы проехали в него. Тут уже оказался главнокомандующий, генерал Деникин с начальником штаба. Нас поздравили с победой и затем все вошли в дом к игуменье монастыря, где нам предложен был чай. Так это было необычайно, как многое, впрочем, в Гражданской войне: только что здесь гремели выстрелы, взрывались страшные снаряды, – и уже чай с шикарным вишневым вареньем… Но наш кайф, однако, не удался, или, вернее – не сразу удался, причем мы с главнокомандующим попали в очень неприятное положение. Едва мы принялись за чай, поднялась тревога, суета, на улице забегали, заволновались. Наш нюх сразу ощутил нечто паническое. Действительно, когда мы второпях выскочили на улицу, пластуны в беспорядке отходили, частью по улице. Тут столпилось все: наши люди, лошади, какие-то подводы из обоза пластунского батальона, пулеметная двуколка, автомобиль главнокомандующего. Засвистели пули по этой каше. По счастью, генерал Деникин с Романовским успели вскочить в автомобиль и умчаться невредимыми. Мы также сели на коней и большой группой, с конвоем – по виду можно было принять за сотню казачьей конницы – вынеслись из узкой улицы, повернули налево вдоль монастырской стены и понеслись полевым галопом за начальником дивизии. Куда, что, зачем – мы не знали, я даже думаю, что не знал этого полковник Дроздовский. Но все это на глазах у противника, очень близко, под огнем, правда – беспорядочным; к счастью, потерь в людях не было, но лошадей переранило немало, у моей лошади одна пуля прострелила шею, кровь струилась в обе стороны, но она продолжала скакать за лошадью Дроздовского.

Когда мы вынеслись из-за монастырского кладбища в поле, встретили полковника Витковского с довольным выражением на лице: ясно было, что эта последняя большевистская попытка ликвидирована. Мы остановились. Витковский доложил, что большевики предприняли было контратаку на монастырь, но он вводом в дело резервной роты погнал их снова. И мы действительно видели, что все впереди уже перло к городу, а большевиков нигде не было видно и огня не слышно. Проехали мы затем к кургану, чтобы посмотреть, что делается на правом фланге. С кургана нам открылось все пространство между архиерейской дачей и Казенным лесом. Здесь перепутавшиеся части самурцев и офицерского батальона капитана Андриевского распутывались и выдвигались: первые – к оврагу Ташла, начинавшемуся в архиерейской даче и отделявшему монастырское предместье от города, вторые – на юго-восток, в промежуток между дачей и лесом. Противника нигде не было видно. Получены были здесь сведения, что самурцами и офицерским батальоном захвачено много пленных, спрашивали, что с ними делать, куда прислать. Указано было, чтобы препроводили в штаб 3-й дивизии, к монастырю. Но этих пленных мы так и не видели, да и никто как-(то) ими уже и не интересовался. Куда они девались – неизвестно. Впрочем, можно было догадываться об их судьбе; вероятно, их попросту уничтожили, за исключением разве тех, что искренне выразили желание стать в ряды самурцев; те принимали таких охотно и нередко пополняли свои малочисленные ряды. Этот ужасно жестокий прием обращения с полоненными порожден Гражданской войной, где ожесточение сторон до звериной беспощадности. Поистине тут борьба шла на «уничтожение» врага. Начало Гражданской войны, 1918 год, особенно отличалось жестокостью приемов. Высшее начальство боролось с этим настойчиво, ибо помимо побуждений гуманности это было в интересах Добровольческой армии, пошедшей войной не против одураченной и психически заболевшей народной массы, а против насадителей болезни и руководителей занемогших стад.

Мероприятия начальства долго оставались безуспешными. В дивизии Дроздовского и особенно среди частей, где сохранилось еще много старых дроздовцев, вышедших с ним из Румынии, пожалуй, чаще других наблюдалось беспощадное обращение с пленными. Сложилось это в силу вещей, так сказать: было много случаев гибели лучших дроздовцев, имевших несчастную судьбу попасть к большевикам в плен невредимым или оставленным на поле боя раненым. Все они умерли в страшных муках от рук восторжествовавших над ними большевиков; трупы же обезображивались до неузнаваемости. Старые дроздовцы мне рассказывали о случае, например, в бою под Белой Глиной в июне месяце, когда армия шла на Тихорецкую; там они понесли очень чувствительные потери, среди которых был и командир полка. Все раненые почти попали к большевикам и подверглись мучительной смерти от их рук, а над всеми трупами были произведены ужасные надругательства^[257]. Оставшиеся «мстили» за смерть погибших в страшных муках. Уже там же, под Белой Глиной, все, что попало в плен к дроздовцам, было ими уничтожено.

Здесь, у кургана, я был свидетелем случая расправы с одним пленным большевиком. Он был ранен или, возможно, притворялся таковым, прося себе пощады плачущим голосом, лежа на дне окопа. Один кавказец из конвоя полковника Дроздовского заставил его повернуться вверх спиною и тут же выстрелил ему в затылок. Все это видели, тут же был и Дроздовский, – и отнеслись к этому безразлично, как к явлению самому обыденному. И я, как начальник штаба, сделал вид, что ничего не заметил: общее чувство страшной злобы и мести за гибель близких, за развал России и надругательства над нею преобладало над разумом.

Постояв на кургане, не спешиваясь, около 15–20 минут и убедившись, что бой кончился, большевики скрылись в город, мы шагом уже направились опять в монастырь к игуменье допивать наш чай. Приближались сумерки. Поле боя к югу и юго-востоку от монастыря опустело. Самурцы скрылись в южной и юго-восточной части предместья, выслав наблюдение к юго-западному углу архиерейской дачи. Пластуны и 2-й офицерский полк заняли восточную окраину предместья, левее самурцев, к северу до железной дороги, которая при входе в балку Ташла круто меняет направление из восточного на южное. Еще севернее за железной дорогой, в с. Ташла, вытянувшееся по балке того же имени к северу, подошли передовые части 2-й дивизии. Центром ее был большой кожевенный завод к западу от с. Ташла, примерно на меридиане монастыря.