Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение - Алексей Юрчак

Мы уже говорили о том, что было бы ошибочным рассматривать пространство и время общения в различных социальных средах как некие «острова» правды и свободы, изолированные от пространственно-временного режима государства. В действительности отношения между пространственно-временным режимом государства и режимом «вненаходимости» были гораздо более переплетенными. Природу этих отношений можно проиллюстрировать с помощью метода феноменологической инверсии между частным и общим. Такую инверсию используют многие социальные географы и антропологи, описывая отношения между понятием пространства вообще (space) и понятием конкретного места или местоположения (place)^[147]. Например, антрополог Мэрилин Стратерн (Marilyn Strathern) критикует распространенное «естественное» понимание пространства и места, согласно которому пространство рассматривается как огромный «единый фон», из которого как бы вырезаются конкретные «отдельные места», — то есть согласно которому любое конкретное место рассматривается как частный случай общего бесконечного пространства. Парадокс заключается в том, замечает Стратерн, что такой абстрактный взгляд противоречит реальному человеческому опыту пространства — ведь мы никогда не воспринимаем пространство целиком, а всегда воспринимаем его в конкретном, ограниченном «месте». Это отдельное «место отнюдь не располагается где-то внутри пространства… — наоборот, оно содержит в себе пространство, точно так же, как оно содержит в себе время, географию и историю». То есть действительные отношения места и пространства являются инверсией того, как эти отношения обычно описываются, — место не вторично, а первично по отношению к пространству. Место является не частью пространства, а необходимым условием для существования пространства.

Феноменологическая инверсия применима и для описания реальных отношений времени. Представление об интервалах времени как ограниченных временных «отрезках», как бы нарезанных внутри некоторого бесконечно тянущегося линейного времени, — это всего лишь исторически частное представление о времени, возникшее в современную эпоху (modernity) и являющееся продуктом темпоральной идеологии национального государства. В действительности же наш опыт восприятия времени таков, что «линейное время» возникает из конкретных ограниченных временных «отрезков, интервалов и моментов», внутри которых мы всегда находимся и которые мы «слагаем в некую последовательность» лишь впоследствии.

Подобная феноменологическая инверсия важна и при анализе пространственной и временной организации позднесоветской системы. Неверно было бы рассматривать вышеупомянутые социальные среды, публики и практики своих как «островки» подлинности и свободы, которые были как бы «вырезаны» из государственной системы социализма, противопоставлены ей. Напротив, эти среды, публики и практики были неотъемлемой частью позднесоветской системы и действовали они по принципам, распространившимся в этой системе повсюду; именно по этой причине они одновременно участвовали в воспроизводстве системы и ее активной трансформации изнутри. На примере этих социальных сред и практик видно, что кажущаяся пространственно-временная однородность и тотальность системы позднего социализма в действительности была повсюду пронизана необычными формами существования, появлению которых, как мы уже не раз говорили, государство способствовало, но полностью понять и описать которые оно не могло.

Повторяющийся во всех вышеупомянутых социальных средах рефрен о том, что политические темы были для них неинтересны и неактуальны, безусловно, не были проявлением нигилизма или безответственной аполитичности (хотя именно в этом их подчас упрекают в постсоветские годы). Напротив, эту позицию следует рассматривать как политическую, хотя и основанную на необычном понимании того, что такое политика. Такая политика отрицала высокий дискурс «ясных истин» и героического сопротивления. Она являлась политикой «глубоких истин», уходящих корнями в иные пространственно-временные координаты. Она отрицала даже свою собственную заинтересованность в политических целях, понятых как сиюминутные. И тем не менее эта позиция была именно политической — ее политическое действие основывалось не на прямом противоречии авторитетному дискурсу системы, а на перформативном сдвиге этого дискурса. Такую политику можно назвать политикой вненаходимости. Именно политика вненахо-димости оказалась наиболее продуктивным типом взаимоотношений с позднесоветской системой. Именно она постепенно привела к мощной внутренней детерриториализации этой системы, подготовив условия для ее неожиданного обвала в период перестройки. Мы вернемся к рассмотрению политики вненаходимости в последующих главах.