Атака мертвецов - Тимур Максютов

Сентябрь 1915 г., Петроград

– Поздравляю вас подпоручиком. И уже подписано представление к ордену Святого Георгия четвёртой степени.

Я растерялся, если честно. Забормотал совсем не по уставу:

– Благодарю вас, милостивый государь…

Полковник усмехнулся в усы. Конечно, выпускник юнкерского училища браво щёлкнул бы каблуками и проорал совсем другое, а не цивильное «благодарю вас». Впрочем, хозяин кабинета не стал усугублять моей растерянности.

– Садитесь, Николай Иванович. Не буду тратить слов относительно вашего героизма: мы с вами офицеры и оба понимаем, что вы лишь исполнили свой долг, как и надлежит представителю служилого рода Яриловых.

– Да, несомненно.

– Я имел счастье знать вашего батюшку, царство ему небесное. Итак, зачем вас вызвали в Петроград. Вы знаете об Ипатьеве?

– Владимире Николаевиче? Академике?

– И полковнике русской армии.

– Несомненно. Выдающийся учёный! Читал курс термохимии в университете. Но лично мы не знакомы.

– Зато вы знакомы с Олегом Михайловичем Тарарыкиным, он рекомендовал кооптировать вас в состав вновь создаваемого Химического комитета при Главном артиллерийском управлении. Возглавит его, скорее всего, профессор Ипатьев. А вас мы планируем командировать туда.

– Я не совсем… Это что, служба в тылу?

– Да. Вы были на фронте и сами могли убедиться: мы катастрофически проигрываем во всём, что касается снабжения войск современными средствами войны. У нас остро не хватает обыкновенной взрывчатки, артиллерийского пороха и прочих продуктов промышленности. А теперь добавились боевые газы… Нужны средства противогазовой защиты, нужны методы обнаружения применения такового оружия противником, наставление для обучения войск. Нужен, в конце концов, русский боевой газ! Учёных-химиков катастрофически не хватает – вы и сами знаете, сколь малое количество ваших коллег достигло хотя бы уровня приват-доцентов. А уж о химиках, имеющих реальный боевой опыт, и говорить не приходится. Тем более – такой опыт, как у вас. На собственной шкуре, если этот вульгаризм вас не оскорбит. Пейте чай, Николай Иванович. Остынет.

Я автоматически протянул руку, взял стакан со светлой от дольки лимона жидкостью. Погладил горячую ручку серебряного подстаканника.

Полковник продолжал: о чрезвычайных мерах по развитию новейшего производства толуола из бакинской нефти, по переработке донецкого угля в интересах армии… Наконец я решился перебить:

– Господин полковник, всё это чрезвычайно важно, но мне сейчас не до науки, и моё место на фронте. Какая наука, когда ежесекундно гибнут люди в окопах, когда мои сослуживцы рискуют жизнью, исполняя долг? Ведь я теперь не приват-доцент…

– Вот именно! – Голос мгновенно набрал силу, словно полковник стоял перед строем. – Не приват-доцент, а подпоручик. Я разве спрашиваю вашего мнения? Я отдаю приказ.

Я вскочил, едва не опрокинув чай, и вытянулся во фрунт.

– Виноват.

– Садитесь, Николай Иванович. Вы – офицер и будете служить там, где укажет старший командир. Прикажут – дерьмо будете черпать при холерном бараке.

Полковник отвернулся к окну, чтобы не видеть моих раскалённых ушей. И тихо сказал:

– Вы думаете, мне тут уютно, в Петрограде-то? Я Шахэ и Мукден прошёл, дважды ранен. Готов на фронт хоть батальонным, да хоть ротным командиром – однако ходу моим рапортам не дают. Потому что… Потому что. Ясно?

– Так точно, господин полковник.

– Отпуск вам трое суток. Предписание получите у адъютанта.

Я вышел; полковник так и стоял у окна и смотрел, как ползут по стеклу капли дождя – медленно, словно солдаты по мокрому полю.

* * *

В вестибюле стоял штабной поручик: лощёный, сияющий шитьём погон, в новенькой портупее. Хлестал себя по бедру лайковыми перчатками и вещал:

– Извольте немедленно покинуть помещение! Вам отказано, так чего же ещё? Мешаете деятельности военного учреждения в военное время, сударыня.

Я видел лишь женский силуэт на фоне застеклённых дверей; дама умоляла:

– Но мальчик – сын погибшего на фронте, он имеет право на помощь. Я ведь прошу не за себя – за сироту. Куда его теперь, в приют?

Я вздрогнул: её голос показался мне знакомым. Поручик тем временем продолжал орать:

– Да хоть в канаву, это не наша забота. Где документы? Нет? Вот и идите отсюда. Ведомство не обязано заботиться о всяких, с позволения сказать, бастардах.

– Что?!

– Не вопите, дамочка. Мальчик незаконный? Выблядок, прости госпо…

Он не договорил: женщина хлестнула поручика по щеке так, что фуражка слетела. Штабной завизжал:

– Ах ты, шалава подзаборная, да я сейчас…

И принялся хватать даму за руки.

Я не помню, как оказался вмиг рядом: рванул хама за ремни портупеи, подтянул и, глядя прямо в белые глаза, просипел:

– Немедленно извинитесь, поручик. Или не успеете пожалеть.

Наверное, я был страшен – в выгоревшем мундире, с ввалившимися после госпиталя щеками, подживающими корками химических ожогов на физиономии.

Штабной испугался. Забормотал:

– Виноват, сударыня, приношу искренние извинения. Нервы-с, вторые сутки на дежурстве…

Когда мы выходили, я услышал шипение за спиной:

– Ну его, связываться с контуженым…

Ухмыльнулся, но возвращаться не стал.

* * *

– Сударь, а я вас узнал, – заявил белоголовый, – вы нас в Пскове провели в буфет.

– Так и есть, молодой человек. Позвольте представиться: прапор… то есть подпоручик Ярилов, Николай Иванович.

– Ой! И я Николай! Хотя вы тогда меня Игорем назвали, но я же понял, что это военная хитрость…

Тёзка и Дарья Степановна приехали из Екатеринослава; мальчик, как я понял, остался без отца, и их положение было отчаянным.