Кудесник (сборник) - Евгений Салиас де Турнемир

– Я потребую прежде всего… и не у графини Зарубовской, а у графини Ламот и ее приятеля, ей вполне подчиненного, чтобы они немедленно, сейчас отдали мне ребенка. Слышите. Через час или два я должен свезти ребенка к матери.

– Положим… Мы вам его отдадим живьем, и вы его свезете к матери… Потом, скажите, что будет. Ну-с? – иронически рассмеялась Иоанна.

– Потом… После этого, если Софья Осиповна захочет, раскаявшись, возвратит мне отнятое…

– Она не дура… Она из тех женщин, которые пользуются глупостью других. Раз ребенок будет у нее – она попросит вас вежливо и даже, вероятнее, невежливо удалиться из дома.

– Тем хуже для нее и, разумеется, для меня. Но зато я выеду из России, как приехал, – честным человеком. Итак, извольте сейчас ехать к Калиостро и убедите его, что другого исхода нет. Если он откажется загладить проступок, сделанный моим именем, то я явлюсь сам требовать ребенка. Если он и мне лично откажет и будет сочинять всякие басни, то я его убью.

– Вы кончили?.. – тихо и нетерпеливо спросила графиня.

– Кончил.

– Слава Богу. Теперь слушайте меня. Все, что вы говорили, – вздор! Все, что вы желаете, и притом воображаете еще, что можете у нас требовать, только глупо и глупо. Но главное не в этом, а главное в самообольщении, в самообмане. Вы должны делать, что я вам прикажу, а не мы будем вам повиноваться. Вы у меня в руках, а не я в ваших. И вот поэтому я вам приказываю теперь собираться и выезжать из Петербурга господином Норичем и без состояния. Коль скоро вы не желаете его получить и делиться с нами, а желаете наделать ряд глупостей, то уезжайте, а мы уже сами с графом Калиостро получим что-нибудь.

– Сами! Одни! Но моим именем, конечно! – презрительно усмехнулся Алексей.

– Разумеется… Ну-с… Итак, повторяю вам, выбирайте и решайтесь. Если вы не поедете к графине требовать имя и состояние, то собирайтесь немедленно и выезжайте из Петербурга. Я вам это приказываю!

И синий взгляд красавицы как зарница вспыхнул из-под темных бровей и озарил бледное лицо. Никогда Иоанна не была так эффектно хороша собой, как в эти мгновения пылкого гнева, едва сдерживаемого самовластной женщиной.

– Вы приказываете? – произнес Алексей почти недоумевая и относительно спокойным голосом.

– Да.

– Вы! Мне?..

– Да!! – резко воскликнула Иоанна на всю горницу.

– Бросимте шутки!.. Ну-с… Скорее ступайте к Калиостро! Скорее…

Алексей встал и произнес все это быстро, решительно, но без гнева, а просто как человек, которому надоела пустая болтовня. Графиня почти истерически расхохоталась и, поднявшись также со своего места, скрестила руки на груди и приблизилась к Алексею вплотную…

Иоанна стала перед ним, грудь с грудью, на полшага расстояния и, улыбаясь страшной улыбкой, смотрела своим сверкающим взглядом прямо ему в глаза…

Так подходят к человеку, чтобы поразить его, ударить, смять, раздавить, убить каким-нибудь одним словом…

– Поезжайте требовать все или выезжайте тотчас из Петербурга! – произнесла она отчетливо, но едва-едва шевеля хорошенькими тонкими губками, как делывала только в минуты кокетничанья на балу с поклонниками или на свидании с возлюбленными. – Если вы сейчас не исполните того или другого моего приказания, то вечером вы будете в крепости, в каземате… Вы русский подданный, и вас не вышлют за границы государства… Вы не верите мне, малоумный рыцарь, ратующий во имя каких-то бессмысленных правил нравственности и чести? Вы не верите, что я вас посажу в крепость. Одним моим словом…

Алексей был поражен не столько словами этой женщины и угрозой, сколько той уверенностью, которой дышал тон ее голоса и всякая черта красивого и зловещего лица.

– Не понимаю… – проговорил он тихо, но с тревогой на сердце. – «Ведь это не женщина, – будто шептал ему голос, – это дьявол в образе женщины стоит перед тобой. А он все может!»

– Наказуется ли русский да и всякий подданный, – отчетливо произнесла Иоанна, – за обман и за поднятие на смех своего монарха. Полагаю, что наказуется, господин Норич. Зачем же вы, по малоумию и детской опрометчивости, подняли на смех русскую императрицу, вас обласкавшую, обманули ее самым низким образом.

– Я… – пролепетал Алексей, слабея и задыхаясь под змеиным, будто сковывающим его члены взглядом Иоанны.

– Письмо королевы Марии Антуанетты и патент на звание мушкетера – подложные, Вильетом писанные и подделанные…

– Что-о?! – закричал Алексей, пошатнувшись.

– Подложные! Одно слово французскому посланнику – и, конечно, нас с Вильетом вышлют из Петербурга, а вас немедленно арестуют и…

Иоанна не договорила: две руки схватили ее за ворот платья и душили… Она рванулась, отскочила на шаг, но обезумевший человек повис на ней, оборвал ей ворот, обнажив грудь до плеча, и душил… Иоанна через силу отчаянно закричала на весь дом…

Эли, а за ней Лиза опрометью вбежали в комнату на этот дикий и пронзительный крик и бросились к Алексею…

Обе девушки, не понимая еще, что делать, инстинктивно схватили Алексея за руки, защищая от него эту женщину.

– Алексей!.. Брат!.. – кричали они.

Голоса сестры и невесты словно привели Алексея в чувство и заставили опомниться. Он выпустил Иоанну из рук и выговорил сдавленным голосом:

– Это не женщина… это… тварь!..

И вдруг молодой человек упал на кресло и зарыдал, как ребенок.

– Опозорен… Ах, зачем ты не мужчина!.. Я бы искрошил тебя на поединке. Вон отсюда, низкая тварь, преступница!.. Вон… Не подходите к ней! Она прокаженная. Она заразит вас. Эли!.. Лиза!.. Не подходите! Дальше!

Алексей кричал как безумный, но вдруг закрыл лицо руками и, покачиваясь на кресле, стих… Обе девушки бросились к нему. Это наступившее вдруг безмолвие было страшнее крика.

Иоанна быстро вышла. Слезы были на ее мертвенно бледных щеках. Но какие это были слезы? Слезы ли бешенства, испуга или физической боли. Или же все-таки попранное женское чувство, оскорбленная женственность сказались и заговорили в этом существе, которое казалось Алексею дьяволом…