Танкисты. Новые интервью - Артем Драбкин

– Почти все танкисты вспоминают, что попадались такие деятели, которые, чтобы в бой не идти, специально машины ломали.

– Такого, чтоб ломали, не помню, но довелось увидеть разные картиночки… Однажды всех построили и зачитывают приказ: что бронетранспортер, на котором перевозилось знамя бригады, по вине механика-водителя оказался в кювете. К чему это могло привести – ясно. Второй приказ зачитывают: два водителя разморозили двигатели на своих машинах.

Потом подается команда этим трем голубчикам: «Выйти на середину!» На бронетранспортере старшина – солидный мужик в возрасте, а те молодые ребята. Зачитывается приказ – старшину разжаловать. Тут же погоны с него сорвали и бросили… А дальше показательная экзекуция, которой и в кино не увидишь.

Идет старшина – высоченный мужик. Полностью экипирован, даже в каске. За ним два автоматчика несут винтовки Мосина. Вышли с ним на середину. Зачитывается приказ, что все они идут автоматчиками в подчинение вот этого старшины. Тут старшина руку протянул, один из автоматчиков бросает ему в руку винтовку. Старшина ее ловит и тут же с силой швыряет проштрафившемуся. Тот, конечно, ее не поймал, винтовка упала. И с теми точно так же. Ловит и швыряет. Те, конечно, тоже не ловят, не выдерживают. Строй стоит, тишина гробовая… А с нами в строю недалеко стоял взвод обеспечения штаба батальона, так я видел, как там эти водители прямо вздрагивали при виде этой картины. После этого «Шагом марш!» – и увели… Тоже показательный урок, как надо технику любить. Не штрафбат, но, может, и похлеще.

– А в штрафбат кого-то отправляли?

– Я лично присутствовал на двух заседаниях военного трибунала, когда офицеров судили за трусость. Видимо, нас для острастки приглашали.

Уже в марте 45-го судили командира роты из другого батальона. Причем он у них, видимо, недолго совсем пробыл, потому что почти всех ротных из того батальона я знал. Запомнилось только, что еврей. Деталей не помню, но за то, что в трудную минуту боя он бросил роту и сбежал, ему присудили три месяца штрафбата.

А вскоре после войны он вдруг прибывает к нам. Но побыл всего несколько дней, потому что командир бригады, конечно, не принял его. Как уж там с ним решалось, не знаю, но его сразу куда-то от нас отправили.

А однажды видел своими глазами, как один из офицеров во время атаки вылез из танка и бежал за ним. Но с ним мы в своем кругу разбирались, ротный-то не видел. «Почему ты покинул танк?» – «Ничего я не покидал!» И отрицал до последнего, пока мы не пригрозили, что сейчас письменно доложим по команде: «…и ты знаешь, где окажешься…» Только тогда он расплакался, убедительно просил нас: «Не докладывайте! Я сам не знаю, как получилось…» И мы ему так сказали: «Ну добро! Но если еще раз такое повторится…» Но больше такое не повторялось. Ну, вот как это считать? Может, он по состоянию психического здоровья не может собой управлять, бывает же такое.

А бывали, например, случаи, когда людей от нас списывали в пехоту. Понимаете, в пехоте он нормально может воевать, а в закрытой машине с собой не справляется… Трусость – понятие емкое. Помню такие моменты, что и механиков-водителей списывали, и наводчиков. Я, например, одного заряжающего своей властью вынужден был отправить из экипажа к чертовой матери.

Капуха такая, даже не может запомнить, где какие снаряды лежат. Попереставит их местами, поперепутает, сам запутается в них… Ну что делать, если бестолковый такой от природы? Написал рапорт, и его перевели в автоматчики.

А при нас в то время находилось пять автоматчиков, спрашиваю их: «Кто пойдет заряжающим?» И один башкир вызвался. Маленький, худенький парнишка, но очень шустрый. Я ему все показал, рассказал, так это же чудо какой заряжающий получился. Потом концовка какая. Когда война кончилась и он уже стал наводчиком, то стрелял просто отлично. Выступал и на первенстве округа, и на первенстве сухопутных войск. Потом я его назначил командиром экипажа. А когда у него срок службы подошел к концу, уговорил остаться на сверхсрочную. Так он тридцать лет на сверхсрочной прослужил. Отрастил себе солидную бороду. Постоянно ко мне приходил поговорить с бутылочкой. Знал, что я особо не увлекаюсь, но сам был любитель. Но потом его жена умерла, и он уехал на родину.

– Многие ветераны признаются, что в самом конце войны стало труднее воевать. Никому же неохота погибать перед самой победой.

– Лично я не расслаблялся до самого последнего дня войны. Помню, в Дрездене 8 мая, знаем, что Берлин уже пал, но я не расслаблялся – до последнего воевать! Ведь немцы, и стар и млад, сражались до последнего, и чтобы массово сдавались в плен, ничего подобного. Так что с ними нужно было быть начеку.

Конечно, иногда мыслишка проскакивала – приближается конец войны, но внутренне расслабляться я себе категорически не позволял. Шел до последнего и всячески отгонял от себя мысли, что останусь в живых. Тем более я по жизни не фантазер. А некоторые начинали мечтать о мирной жизни, а потом смотришь, он то ли ранен, то ли погиб. Помню, один начал так мечтать, как он заживет на гражданке: «Вот я после войны…» – и вскоре погиб… А я об этом даже думать не смел. Вот когда объявили, тут уже все ясно… Так что оставались живыми те, кто чувствовал, что война продолжается, и не расслаблялся. Человеческий настрой, моральный фактор – это же очень важно. Ну и мы, конечно, совсем молодые были. Когда война закончилась, мне еще двадцати не исполнилось, пацан же совсем еще… Понятно, что по сравнению со старшими у нас большое превосходство. Нас особо ничего не тяготило. Недаром есть такая аксиома – войны выигрывает молодежь. Поэтому сейчас и идет разговор о потребительском воспитании молодого поколения. Кто в случае чего в бой пойдет?!

– Где встретили победу?

– Вначале мы наступали на Берлин, но потом наш корпус перебросили на юг Германии. Брали Дрезден. Там Эльба широкая, и сутки-полтора мы ждали, пока нам переправу соорудят. По понтонному мосту перешли реку и втянулись в уличные бои. С день, наверное, участвовали в них. Прочесали на окраине богатые виллы и садоводческие дачи. Без боя овладели городком Розенталь и к вечеру вышли на противоположную окраину. И думаем, ну вроде все. Некуда уже вроде…

А 8-го числа к вечерку нас из пригородных дачных поселков вывели в какую-то рощу, и последовало распоряжение: «Срочно пополнить боезапас и горючее! Для вас есть сложная, ответственная задача…» И через два часа уточнили: «Вам предстоит форсированный марш на Прагу. Тылы, штабы – все остаются на месте, а вперед только танки». И на каждом по 10–15 автоматчиков.

Из нашего корпуса в рейде на Прагу участвовали три танковые бригады, мотоциклетный батальон, еще каких-то машин набрали, чтобы посадить в них пехотинцев из мотострелковой бригады. Артиллеристы пошли, дивизион «катюш», тяжелый танковый полк, приданный корпусу. Два самоходных полка: один – Су-76 и один – Су-85, и, конечно, связисты.

Ну и все, с наступлением темноты тронулись. Дорога прекрасная, и час мы шли на предельной скорости. А потом пошли горы, и уже появились сложности. Крутые повороты, соответственно, скорость сбросили. Но шли лихо, с ветерком. Нас никто не обгонял, это я точно помню.