Упадок и разрушение Британской империи 1781-1997 - Пирс Брендон

В Ферозепоре Элленборо праздновал возвращение армии из Афганистана, устроив грандиозное пышное зрелище, которое было придумано специально для восточного воображения. Считалось, что людей там особенно впечатляют такие проявления могущества. Над этим много смеялись на Западе, во многом оттого, что все пошло не так, как планировалось. «Войска должны были пройти под триумфальной аркой и между двумя рядами позолоченных и почтительно кланяющихся слонов. Но арка оказалась безвкусной и шаталась, а слонов плохо подготовили, они забыли поклониться и убежали»^[700].

Столь же неумелым и абсурдным оказалось возвращение Элленборо в храм Сомнате ворот из сандалового дерева, которые предположительно унесли афганцы восемьсот лет назад. Его напыщенное и высокопарное заявление об их восстановлении оскорбило мусульман. А индуисты считали ворота, которые оказались сделанными из сосновой древесины, «загрязненными» в стране ислама.

Однако Элленборо отличал не только «наполеоновский стиль»^[701], но и соответствующие территориальные замашки.

После того, как его отбросили назад в горах, он решил наступать по равнинам. В этом предприятии, как заметил один критик, губернатор напоминал «смутьяна, которому поддали на улице, а он после этого идет домой бить жену в отместку»^[702]. Но Элленборо считал: британская власть в Индии в настоящее время находится в постоянной опасности^[703]. Ее можно сохранить только агрессивными мерами. Поэтому в 1843 г. он отправил генерала сэра Чарльза Напьера вверх по реке Инд — дороге жизни северо-западного региона и яремной вене богатой и независимой провинции Синд.

Напьер представлял собой архетипичного яркого и вычурного героя империи, напоминавшего Николсона, Гордона, Т.Э. Лоуренса, Уингейта, Тесиджера. Он был благороден и великодушен, эксцентричен, раздражителен, аскетичен, имел садистские наклонности.

Напьер был тщеславным, словно павлин, но смелым, как лев. «Его нос походил на клюв орла, а борода — на бороду кашмирского козла». Его, от головы под тропическим шлемом до стоп в сапогах со шпорами, покрывали шрамы после многочисленных приключений. Шрамы были от пуль и штыков, сабель и шрапнели.

Он любил женщин и лошадей. Его любимый боевой конь Ред Ровер делил с ним шатер во время кампаний в жарком климате, он же стоял рядом со смертным одром генерала.

Напьер не уважал никого, он открыто поносил и чернил директоров «Ост-Индийской компании» на Леденхед-стрит^[704], «богобоязненных негодяев, которые заполнили Индию созвездием ослов». Генерал отмахивался от лорда Рипона, назвав его идиотом^[705]. В дальнейшем он поругался с лордом Дэлхауси, который сравнил Напьера с виноградником на вулкане: «Он был бы веселым и добродушным, если бы в нем постоянно не горело пламя и не взрывало все, что было в нем хорошего»^[706].

Однако Напьер уважал Веллингтона и восхищался Элленборо. Последний поддерживал его пиратские склонности. Так что у генерала не имелось никаких иллюзий относительно новых полномочий. В дневнике он признавался: «У нас нет права захватывать Синд. Но мы это сделаем, что будет очень прибыльным, полезным и гуманным примером низости и подлости»^[707].

Напьер полагал, что британцы принесут больше добра и меньше зла народу, чем его нынешние правители-эмиры. «Не то что мы когда-то делали добро из «великодушия» или «щедрости». Мы просто можем выжать больше денег из богатых жителей Синда, чем из бедных! И если перекрытие плотиной Инда и утопление всех жителей Синда даст нам больше денег, то мы должны соответствующим образом перекрыть Инд плотиной»^[708].

Напьер преуспел, хотя шансы были совсем не в его пользу. Все случилось благодаря дисциплине, хитрости, яростности и чистой вере в то, что таинственная сила управляет его судьбой^[709]. Представляя себя еще одним Моисеем в пустыне, он поставил во главе верблюжьей кавалерии слона, к которому днем был прикреплен флаг, а ночью — фонарь. Но знаменитое остроумное заявление Напьера на латыни «Peccavi» («Я согрешил») выражало суть дела (хотя выражение было апокрифическим и появилось в «Панче» в виде шутки)^[710]. Как подтвердил майор Джеймс Оутрэм, который тогда служил в его подчинении, приобретение Синда являлось явным грабежом^[711].

В «Эдинбург ревью» согласились с этим. Британцы вели себя, как завоеватели, нацеленные на основание «империи, более надежной, чем империя Цезарей». Но они заложили такую ненависть, что воины племен с радостью присоединялись к штандартам любого нового захватчика — «ради того, чтобы от нас избавиться»^[712].

Однако захват Синда был частью диалектического процесса, часто (хотя без неизбежности) повторявшегося в имперской истории. Поражение от «местных жителей» вызывало воинственный ответ британцев, что в свою очередь сеяло семена дальнейших разногласий и конечного отчуждения.