Смертельная схватка нацистских вождей. За кулисами Третьего рейха - Юрий Емельянов

Оправдывая нападение на Югославию, Риббентроп в своих воспоминаниях писал, что «назначение… путчистского правительства Симовича… после свержения союзного нам правительства Цветковича было равносильно объявлению войны Германии».

В нотах, направленных правительствам Югославии и Греции, утверждалось, что они совершили ряд враждебных по отношению к Германии актов. На самом деле, вторжение германских войск в Югославию и Грецию было в значительной степени обусловлено стремлением германского правительства обеспечить надежный тыл в ходе запланированной военной кампании против СССР.

В своих воспоминаниях И. Риббентроп уверял, что он противостоял влиянию тех кругов в германском руководстве, которые выступали против советско-германских договоров 1939. Он утверждал, что на Гитлера «определенное антирусское влияние оказывали… военные». Риббентроп писал: «Я со всей серьезностью заявлял тогда фюреру, что, по моему убеждению, ожидать нападения со стороны Сталина нельзя… Я сосредоточил все свои усилия и силы на прояснении и интенсификации наших отношений с Россией. Прежде всего, я хотел устроить встречу Сталина и Гитлера. План сорвался, потому что Сталин, как думал фюрер, не мог выехать из России, а Гитлер – из Германии. Поэтому я написал Сталину подробное письмо, в котором обрисовал общее положение… и пригласил министра иностранных дел Молотова в Берлин».

Поскольку Риббентроп не прекращал усилий, чтобы вовлечь СССР в орбиту внешней политики Германии, в своем письме он предложил обсудить вопрос о согласовании долгосрочных политических целей Германии, Японии, Италии и СССР и «разграничив между собой сферы интересов в мировом масштабе, направить по правильному пути будущее своих народов». Советскому Союзу предлагалось присоединиться к заключенному 27 сентября 1940 года Берлинскому тройственном пакту Германии, Японии и Италии.

21 октября 1940 года Сталин в своем ответе на это письмо Риббентропа поддержал его предложение о поездке Молотова в Берлин и о его новом визите в Москву. В то же время Сталин осторожно оценил идею Риббентропа о присоединении СССР к союзу Германии, Японии и Италии, заметив: «Что же касается обсуждения ряда проблем совместно с Японией и Италией, то в принципе не возражая против этой идеи, я считаю, что этот вопрос должен будет подвергнуться предварительному рассмотрению».

12-13 ноября 1940 года В. М. Молотов провел в Берлине переговоры с А. Гитлером и И. Риббентропом, а также имел встречи с Г. Герингом и Р. Гессом. Однако переговоры зашли в тупик. Советской делегации не удалось получить от германской стороны ясных ответов, почему немецкие войска находятся в Румынии и Финляндии. В свою очередь советская сторона уклончиво отвечала на предложение Германии присоединиться к союзу трех держав. Риббентроп в своих мемуарах констатировал: «Визит Молотова в Берлин не стоял под счастливой звездой, как я того желал».

Анализируя итоги переговоров в Берлине на заседании Политбюро 14 ноября 1940 года, Сталин заявил: «Позиция Гитлера во время переговоров, в частности, его упорное нежелание считаться с естественными интересами безопасности Советского Союза, его категорический отказ прекратить фактическую оккупацию Финляндии и Румынии – все это свидетельствует о том, что, несмотря на демагогические заявления по поводу не ущемления «глобальных интересов» Советского Союза, на деле ведется подготовка к нападению на нашу страну».

Хотя, как утверждал Риббентроп, он «все чаще указывал фюреру на политику Бисмарка в отношении России и не упускал ни одной попытки, чтобы добиться окончательного германо-русского союза… в течение зимы и весны 1941 г. при всех моих докладах по русскому вопросу Адольф Гитлер постоянно занимал все более отрицательную позицию». Риббентроп писал: «У меня уже тогда было такое чувство, что в своей русской политике я одинок».

Есть основания полагать, что среди министров гитлеровского правительства Риббентроп первым осознал гибельность для Германии нападения на СССР. Но по иронии судьбы именно ему пришлось зачитать советскому послу В. Г. Деканозову декларацию об объявлении войны через час после начала нападения германских войск на советскую территорию. В течение предшествовавших часов советское посольство тщетно пыталось связаться с рейхсминистром, чтобы вручить ему ноту протеста против непрекращавшихся нарушений германской стороной договора о ненападении.

Переводчик советского посла Валентин Бережков вспоминал, что после того, как советские дипломаты вошли в кабинет министра, Риббентроп «встал, молча кивнул головой, подал руку и пригласил пройти за ним в противоположный угол зала… У Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета и мутные как бы остановившиеся глаза. Он шел впереди нас, опустив голову и немного пошатываясь. «Не пьян ли он? – промелькнуло у меня в голове. После того, как мы уселись за круглый стол и Риббентроп начал говорить, мое предположение подтвердилось. Он, видимо, действительно основательно выпил».

Риббентроп не дал возможности Деканозову изложить ноту советского правительства, заявив, что «сейчас речь пойдет совсем о другом. Спотыкаясь чуть ли не на каждом слове, он принялся довольно путано объяснять, что германское правительство располагает данными относительно усиленной концентрации советских войск на германской границе… Далее Риббентроп пояснил, что он кратко излагает содержание меморандума Гитлера, текст которого он нам тут же вручил». Комментируя содержание германской ноты, Уильям Ширер писал: «Это было обычное заявление об объявлении войны, напичканное избитыми лживыми утверждениями и вымыслом, в сочинении которых так навострились Гитлер и Риббентроп всякий раз, когда они оправдывали акт неспровоцированной агрессии. И все же… на сей раз нынешнее заявление превосходило все предыдущие по своей наглости и лжи».

Валентин Бережков вспоминал: «Риббентроп сказал, что создавшуюся ситуацию германское правительство рассматривает как угрозу для Германии, когда та ведет не на жизнь, а на смерть войну с англосаксами. Все это, заявил Риббентроп, расценивается германским правительством и лично фюрером как намерение Советского Союза нанести удар в спину немецкому народу. Фюрер не мог терпеть такой угрозы и решил принять меры для ограждения жизни и безопасности германской нации. Решение фюрера окончательное. Час тому назад германские войска перешли границу Советского Союза».

По словам Валентина Бережков, Деканозов в ответ заявил: «Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на Советский Союз. Вы еще за это жестоко поплатитесь…» Бережков вспоминал: «Мы повернулись и направились к выходу. И тут произошло неожиданное. Риббентроп, семеня, поспешил за нами. Он стал скороговоркой, шепотком уверять, будто лично был против этого решения фюрера. Он даже якобы отговаривал Гитлера от нападения на Советский Союз. Лично он, Риббентроп, считает это безумием. Но он ничего не мог поделать. Гитлер принял это решение, он никого не хотел слушать. «Передайте в Москву, что я был против нападения», – услышали мы последние слова рейхсминистра, когда уже выходили в коридор…»

Хотя Бережков с недоверием оценивал заявление Риббентропа, очевидно, что сказать такие слова официальным представителям враждебной державы, против которой только что началась война, мог лишь человек, охваченный глубокими сомнениями относительно ее исхода.