Опыт Октября 1917 года. Как делают революцию - Алексей Сахнин

В этих условиях, Зиновьев соглашался взять свое заявление о выходе из ЦК назад. Обращаясь к своим единомышленникам по внутрипартийной оппозиции, он предлагал «воссоединиться с нашими старыми товарищами по борьбе». «У нас могут оставаться расхождения, мы сделали все, что могли, чтобы добиться решения вопроса в нашем духе. Но при данном положении вещей мы обязаны … подчиниться партийной дисциплине и поступить также, как поступили левые большевики, когда они остались в меньшинстве по вопросу об участии в Предпарламенте и обязались при этом проводить политику большинства» – резюмировал Зиновьев. Это была капитуляция.

Нельзя сказать, что главной причиной, подтолкнувшей Зиновьева к этому шагу, были только его личные особенности, страх оказаться в оппозиции к Ленину и большинству партии. Ничуть не в меньшей степени, этому способствовало банкротство тактики уступок в отношении меньшевиков и эсеров, которые отвергли предложенный им компромисс. Фактический отказ умеренных социалистов от соглашения лишал правых большевиков почвы под ногами: предмета для внутрипартийного спора просто не оставалось. А ответственность за разрыв переговоров автоматически (с точки зрения большевиков) ложилась на партнеров партии.

Однако инерция конфликта давала себя знать. Большинство ЦК стремилось не допустить самой возможности повторения таких острых конфликтов. Поэтому 8 ноября решением ЦК Каменев был отстранен от председательства во ВЦИК и в большевистской фракции этого органа.

В конце ноября Рыков, Каменев, Милютин и Ногин выступили с примирительным заявлением, в котором говорилось об их готовности вернуться в Центральный Комитет, поскольку тот пошел на некоторые уступки. Однако большинство оставшихся членов ЦК выступили против принятия оппозиционеров обратно в руководящий партийный центр. Как заявил Урицкий, «о вхождении их может быть речь только в том случае, если они дадут нам формальные гарантии, что они вновь не поступят дезорганизаторски». Было принято предложение Ленина отказать «четверке». А вот капитулировавший раньше других Зиновьев, как ни в чем не бывало, участвовал в работе Центрального комитета.

Внутрипартийная оппозиция оказалась, фактически, исключена из состава руководящего органа партии и была вынуждена использовать другие инстанции (прежде всего, Временное бюро большевистской фракции Учредительного собрания). И этот факт предопределил дальнейшее развитие внутрипартийных процессов. Партийная верхушка стала более монолитной. Это не привело к прекращению разногласий, но стало важной вехой в эволюции большевизма. Парадоксально, но факт: в ожесточенной борьбе против внутрипартийной оппозиции, борьбе, объективно способствовавшей нарастанию авторитарных тенденций в политической культуре партии, победившая сторона отстаивала демократические принципы ответственности власти перед советским представительством, а их оппоненты, наоборот, видели выход из сложившейся ситуации в «верхушечной» политической сделке, в создании коалиционной, но безответственной власти.

* * *

Создание однопартийного советского правительства, ответственного перед Всероссийским исполнительным комитетом II созыва стало фундаментом новой политической системы. Разгром внутрипартийной оппозиции в РСДРП(б), с одной стороны, и фактический отказ умеренных социалистов от компромиссов с большевиками, с другой, определили развитие политической ситуации в России в конце 1917 – начале 1918 гг.

Уже с первых дней советской власти, на повестку дня вышли новые вопросы, вызывавшие в большевистской партии и за ее пределами напряженные споры: ограничения свободы печати и репрессивная политика новых властей, а чуть позже – взаимоотношения Совета Народных Комиссаров и органа, перед которым он нес ответственность, ВЦИК. В то же время, вскоре после завершения внутрипартийного кризиса начала ноября, вновь встал вопрос о создании коалиционного советского правительства, в котором роль партнеров большевиков могли сыграть левые эсеры – единственная помимо самих большевиков партия, признававшая основополагающие принципы нового режима. Внутрипартийная жизнь РСДРП(б) в ноябре – декабре 1917 г. строилась вокруг обсуждения именно этих сюжетов.

27 октября был издан Декрет о печати, который провозглашал право правительства закрывать оппозиционные газеты. Специально подчеркивалось, что «как только новый порядок упрочится, – всякие административные воздействия на печать будут прекращены, для нее будет установлена полная свобода». Однако пока новая власть «только упрочивается», Совнарком оставлял за собой право закрывать те ораны печати, которые прямо призывали к сопротивлению или неповиновению новому режиму, распространяли клеветнические сведения и призывали к деяниям явно уголовно наказуемым. Целый ряд газет был закрыт уже в первые дни после захвата власти.

После начала наступления на Петроград войск Краснова и Керенского, Совнарком назначил командовать обороной столицы левого эсера, подполковника Муравьева, который тут же издал Приказ № 1, в соответствии с которым красногвардейцам предоставлялось право расстреливать на месте без суда и следствия предполагаемых «контрреволюционеров».

Репрессивная политика новой власти явочным порядком сосредоточилась в руках Военно-революционного комитета. Он издавал и осуществлял приказы, никем не одобренные и не согласованные не только ВЦИКом, но и Совнаркомом. Впрочем, правительство в первые дни после октябрьского переворота и само позволяло себе декретировать важнейшие меры без всяких консультаций с формально высшим органом советской власти.

Эти меры – закрытие оппозиционных газет, Приказ № 1 и декретный произвол – вызвали острую критику со стороны оппонентов большевиков. Но и в их собственных рядах раздавались голоса протеста против таких «эксцессов».

Обсуждение Приказа № 1 стало основным пунктом повестки дня заседания ВЦИК 2 ноября. Причем внес его представитель большевистской фракции, Ю. Ларин. По его мнению «приказ этот можно трактовать, как приказ к самосудам, что недостойно имени такого учреждения, как Военно-Революционный Комитет». Поэтому Ларин предложил немедленно отменить приказ Муравьева, а на будущее учредить специальную тройку из числа членов ВЦИК, которая должна была проверять все приказы военных и гражданских властей. Критику Приказа № 1 развил также и Рязанов. Интересно, что меньшевики-интернационалисты выступили по этому вопросу с менее радикальных позиций, предложив не отменять приказ Муравьева, а потребовать у штаба его «разъяснить».

Недовольство репрессивной политикой новой власти развивалось на фоне дискуссии о создании однородного социалистического правительства. Поскольку вопрос о соглашении был первостепенным в глазах большевистского руководства (и тех, кто выступал за него, и тех, кто был против), то все остальные проблемы увязывались с ним напрямую. Доминирующая группа и внутрипартийная оппозиция в большевистской партии заняли противоположные позиции не только по отношению к проблеме соглашения между социалистами, но и в отношении репрессий и свободы печати. Это стало очевидным на заседании ВЦИК 4 ноября, на котором Ларин поднял вопрос об отмене декрета о печати. Он предложил сосредоточить контроль над репрессивной практикой в руках специально созданного ВЦИКом «трибунала». Ларина поддержали левые эсеры, но большинство партийной фракции большевиков выступило против его предложений.