Цивилизация. Чем Запад отличается от остального мира - Ниал Фергюсон

Возможно, заградительные ввозные пошлины в отношении индийских ситцев дали в xviii веке английским промышленникам некоторое преимущество, подобно тому, как протекционистская политика позднее защитила зарождающуюся промышленность США от конкуренции со стороны англичан^[515]. Теория сравнительных преимуществ Давида Рикардо^[516] не является единственной причиной резкого увеличения экспорта хлопчатобумажных тканей из Великобритании в первой половине XIX века. Кроме того, кажется неубедительным, что английские (или американские) политические и правовые институты благоприятствовали промышленному развитию в большей степени, нежели голландские, фран цузские или немецкие^[517]. С точки зрения современников, состояние британской политической и правовой системы в важнейший период индустриального взлета было далеким от благоприятного. “Застарелая коррупция” – так публицист-радикал Уильям Коббет описал образ взаимодействия парламента, короны и Сити. Чарльз Диккенс в “Холодном доме” (1852–1853) изобразил Канцлерский суд помехой для разрешения споров о собственности, а в “Крошке Доррит” (1855–1857) избрал своей мишенью “министерство околичностей”, тормозящее экономический рост. Акционерные общества оставались вне закона до 1824 года, когда был отменен закон о “мыльных пузырях” (1720). Долговые тюрьмы вроде Маршальси, описанные в “Крошке Доррит”, действовали до принятия закона о банкротстве (1869). Следует помнить и о том, что большая доля викторианских законов, касающихся текстильной промышленности, была направлена на ограничение экономической свободы фабрикантов, особенно в отношении использования детского труда.

Великобритания отличалась от других стран Северо-Западной Европы в двух отношениях (это объясняет причины Промышленной революции). Во-первых, труд здесь был значительно дороже, чем на континенте (фактически – чем в любом месте, о котором у нас есть соответствующие данные). Во второй половине xviii века реальная заработная плата парижского рабочего (в серебре, применительно к розничным ценам) составляла чуть более 50 % лондонского показателя, а миланского рабочего – 26 %^[518]. Заработная плата в Китае и Южной Индии была еще ниже, и не только из-за более высокой урожайности риса по сравнению с европейской пшеницей^[519]. Во-вторых, уголь в Великобритании имелся в изобилии, был легкодоступен и поэтому стоил значительно дешевле, чем по другую сторону Ла-Манша. В 20-х – 60-х годах XIX века ежегодный объем добычи английских шахт вырос вчетверо, а цена тонны угля упала на четверть. Указанные факторы вместе объясняют более сильную заинтересованность английских предпринимателей во внедрении технических новинок, чем на континенте. В Англии больше, чем где-либо еще, имело смысл заменять дорогих работников машинами, питаемыми дешевым углем.

Промышленная революция из Англии, подобно Французской, распространялась по Европе, однако то была мирная революция^[520]. Великие изобретатели почти не могли защитить свою интеллектуальную собственность. Поэтому новую технику удивительно быстро копировали на континенте, а также в Америке. В 1771 году в Кромфорде, графство Дербишир, Ричард Аркрайт построил первую настоящую хлопкопрядильную фабрику. Через 7 лет ее копия появилась во Франции. Всего три года понадобилось французам на то, чтобы скопировать паровую машину Уатта (1775). К 1784 году – в значительной мере благодаря успехам промышленного шпионажа – появились ее немецкие версии. Американцы, имевшие преимущество в виде собственного хлопка и угля, двигались немного медленнее: первую хлопкопрядильную фабрику построили в Бейс-Ривере, штат Массачусетс, в 1788 году, а первую паровую машину – в 1803 году^[521]. Не слишком отставали бельгийцы, голландцы и швейцарцы. То же произошло и с железными дорогами. В 1825 году локомотивы начали возить грузы по маршруту Стоктон – Дарлингтон. Паровозу понадобилось 5 лет на то, чтобы пересечь Атлантику (12, чтобы добраться до Германии, и целых 22 года – до Швейцарии)^[522]. Поскольку эффективность этой технологии росла, она стала экономически привлекательной и там, где труд обходился дешевле, а уголь, напротив, дороже. В 1820–1913 годах число веретен в мире увеличилось в 4 раза. Рост производительности (и спроса) был таков, что валовая продукция мировой хлопчатобумажной промышленности увеличилась втрое быстрее, чем общее число веретен^[523]. В итоге в 1820–1870 годах некоторые страны Северо-Западной Европы и Северной Америки достигли английских темпов роста, а Бельгия и США развивались даже быстрее.

Во второй половине XIX века индустриализация шла в двух обширных регионах: на Северо-Востоке США (с центрами в таких городах, как Лоуэлл в штате Массачусетс) и от Глазго до Варшавы (даже до Москвы). В 1800 году 7 из 10 крупнейших городов мира еще были азиатскими. Пекин все еще был больше Лондона. К 1900 году (в значительной степени из-за Промышленной революции) лишь 1 из 10 крупнейших городов мира был азиатским. Остальные находились в Европе или в Америке.

Распространение в мире промышленного города английского типа одних вдохновляло, других тревожило. Чарльз Дарвин в “Происхождении видов” (1859) признавался, что благодаря жизни в эпоху Промышленной революции он был “хорошо подготовлен к тому, чтобы оценить [значение] повсеместно происходящей борьбы за существование”. Многие из дарвиновских суждений о естественном отборе^[524] применимы к текстильному бизнесу середины XIX века: