Неизвестный Алексеев. Неизданная проза Геннадия Алексеева - Геннадий Алексеев

3.1

И опять Бунин.

«Я узнал ее в пору ее наивысшей прелести, невинности и той почти отроческой доверчивости и робости, которая потрясает сердце мужчины несказанно…»

Бунинская Россия лежит на Новодевичьем кладбище под искалеченными памятниками. В голых ветвях деревьев свистит ветер.

11.1

Как быстро оевропеилась русская аристократия! В начале XVIII века она была сплошь неграмотна, а в конце этого же века разговаривала только по-французски. В начале XIX уже – Пушкин, Грибоедов, Лермонтов. Поразительно!

Как ни странно, Мао Цзэдун пишет неплохие стихи, рафинированные, типично китайские стихи.

Сталин тоже писал стихи. Пастернак, говорят, отозвался о них весьма высоко. Впрочем, как он еще мог о них отозваться?

Из Толкового молитвенника Протопопова (издано в С.-Петербурге в 1915 году): «Кто грешит словом? Словом грешит тот, кто бранится, поет соблазнительные песни и проч.».

Слава тебе, господи, я никогда не пел соблазнительных песен и, видимо, никогда их не запою.

16.1

Воспоминание.

Базарная площадь в Старом Крыму. Деревянные лотки на врытых в землю столбиках. Сухая, затоптанная в пыль трава. День клонится к вечеру, но солнце еще припекает. Базар давно кончился, и площадь пуста. По ней медленно движется похоронная процессия. Белый гроб плывет над лотками. Его несут люди в черном.

Процессия движется под монотонный, унылый звон одинокого колокола. Церковь тут же, на площади. Она маленькая, неприметная – просто дом с крестом на крыше. Удары колокола, совершенно одинаковые по силе, чередуются с одинаковыми по длине паузами. В этой равномерности какая-то предельная безнадежность и покорность: нет никакого выхода, так было и так будет.

14.2

Теплый, почти весенний день. Стою у Исаакия и разглядываю скульптуру. У Христа на макушке сидит голубь.

Коринфская капитель в ракурсе, снизу.

Смутное воспоминание: где-то когда-то такой же день весны света и колонна в ракурсе. Тоже стоял, запрокинув голову.

17.2

Читаю «Мастера и Маргариту» Булгакова. Эпизод с Пилатом написан блестяще. Христос трогательно прост.

20.2

Приснилось, что у меня заболели руки. Они стали твердыми. На пальцах и на ладонях появились глубокие дырки. «Похоже на сыр!» – подумал я. Откусил полпальца и пожевал. Да, настоящий голландский сыр! Сырная болезнь!

26.2

Н. сказал мне:

– Ты можешь не жить больше – главное ты уже сделал. Но отчего бы не пожить тебе еще немного, просто так, для собственного удовольствия? В общем, ты счастливый человек, тебе можно позавидовать.

Да, получается, что я счастливый человек.

11.3

В городе – аресты. Кого-то взяли в университете, кого-то в Пушкинском доме. У кого-то были обыски – что-то изъяли. Слухи ходят самые невероятные.

А. рассказала о том, как откапывали прах зодчего Кваренги.

Создали специальную комиссию. Долго изучали кладбищенские книги, мемуары очевидцев и всякие архивные бумаги. Наконец установили место и стали копать.

Могильщики были веселые парни. Когда углубились в землю метра на два, в яму хлынула мутная пенящаяся вода.

– Это гробовая вода! – сказали могильщики. – Она всегда бывает на кладбищах и очень ядовита. Но водка ее перешибает. Если отравишься – хлопнешь стакан, и все в порядке!

Кто-то предложил проделать эксперимент. Один из парней согласился.

Купили поллитровку, взяли в ближайшем пивном ларьке большую кружку. Парень выпил полную кружку гробовой воды и тотчас же, не переводя дух, – кружку водки. Закусил огурчиком, и хоть бы что!

Работая, могильщики рассказывали всякие диковинные вещи. Уверяли, например, что после смерти все покойники вырастают ровно на 32 сантиметра, поэтому у скелетов (когда раскапывают могилы) ноги всегда согнуты в коленях.

Гроб Кваренги оказался очень красивым, у него были кованые узорные ручки. Внутри он был обит прочным дорогим сукном – оно хорошо сохранилось. Антропологи подтвердили, что скелет, лежавший в гробу, принадлежит знаменитому петербургскому зодчему, автору того самого здания, в котором находился «штаб Великого Октября».

По случаю успешного завершения дела члены комиссии устроили пирушку. В центре стола стояла уменьшенная, но прекрасно выполненная модель кваренгиевского гроба.

<…>

9.4

Это было великое искушение. Это была редчайшая возможность. Это был «верняк».

– Не торопитесь, спокойнее! – сказал мне мой ассистент-лейтенант, по одному патрону заряжавший пистолет. Мне показалось, что он подслушал мои мысли и подбадривает меня: действительно – такой шанс!

Вот последний патрон. Последний! Быстро поднять руку, нажать на спуск, и все! Легкая, быстрая смерть!

Пот выступил у меня на лбу, дыхание перехватило.

– Спокойнее! – повторил лейтенант.

Мушка прыгала у пояса зеленого человека в каске. Зеленый человек – мой враг. Кто он? Немец? Американец? Француз? Китаец? Рабочий? Фермер? Магистр филологии?