Секретные архивы ВЧК-ОГПУ - Борис Сопельняк

Не в строку эти слова, совсем не в строку, за них можно и поплатиться. Но следователи пропустили их мимо ушей.

А вот Инна Михайловна действовала тоньше: она писала мужу, прекрасно понимая, что письма будут просматривать на свет в буквальном и переносном смыслах слова. Поэтому среди щемящих душу признаний в любви и верности вставляла комплименты в адрес Ежова. Инны Михайловны давно нет, за верность и любовь ее отправили следом за мужем, но письма сохранились и тщательно подшиты в дело. Послушайте голос с того света, голос поруганной, но чистой и нежной любви: «Мой любимый, ненаглядный Артуринька! Сегодня 10 дней, подумай, целых 10 дней, как случилось это несчастье, как наступила для меня сплошная ночь: ни солнышка, ни зелени я не замечаю, и только когда идет дождь, становится чуточку легче.

Мой милый, все мои мысли с тобой! И толы«) одно желание, чтобы ты был здоров, чтобы мужественно все вынес. Ведь я не верю, что они не разберутся. Возьму фотографию Ежова, смотрю на его такие прозрачные, такие чистые глаза и удивляюсь до бесконечности. Ну, как он мог поверить, что ты мог сделать что-нибудь плохое? Ему бы надо было беречь тебя, ведь ты самое идеальное существо, лучший партиец, самый чистый, с кристальной душой, человек, не сказавший за всю свою жизнь ни слова неправды.

Я часто разговариваю с его карточкой, беру ее и говорю: “Ну что ты сделал? Зачем так поступил с лучшим из лучших? Скоро ли ты во всем разберешься и накажешь тех, кто этого действительно заслужил?”

Милый мой, любимый, хоть бы мизинчиком тебя потрогать! А что самое тяжелое, так это ночь. Я так напугана этими ночными приходами, что от малейшего шороха прихожу в ужас. Иногда мне кажется, что и за мной придут».

А вот письмо, отправленное через день:

«Артурик! Сегодня, проходя мимо внутренней тюрьмы и увидев кусочек крыши, той, под которой ты находишься, я почувствовала себя так плохо, меня охватил такой ужас, что стало по-настоящему дурно. Хотелось крикнуть, что я тут, что люблю тебя нежно, что волнуюсь за твое сердечко, за твое здоровье!

Дают ли тебе молоко? У тебя, наверное, нет ни мыла, ни зубной щетки. Как меня терзает все это.

Придется снова повесить на стену фотографию Николая Ивановича Ежова».

Прошла полная кошмаров ночь, и Инна Михайловна снова берется за перо:

«Доброе утро, мой дорогой! Сейчас бегу на Кузнецкий. Интересно, возьмут все-таки для тебя деньги или нет?

Знаешь, я как-то сегодня успокоилась и решила всецело положиться на Николая Ивановича. Не могу' забыть твоих чудных слов о нем, о твоей особенной нежности к этому хорошему товарищу. Лишь бы он сам все разобрал: уж он-то поймет, что ты опутан какой-то сволочью, в этом я не сомневаюсь. Если Николай Иванович сам разберется в этом деле, то все будет хорошо».

Не знаю, дорогие читатели, как вы, но я, прочитав эти письма, несколько дней не находил себе места. Что же это было за время?! Что за вурдалаки дорвались до власти?! Ну хорошо, допустим, что Артузова убрали за то, что слишком много знал. Но жена-то тут при чем? Так нет же, Инны Михайловны им было мало. Уничтожив ее, взялись за родственников Артура Христиановича: в лагерях оказались две родные сестры, одна двоюродная, их мужья и брат.

Расправившись с первым поколением, взялись за второе: одних племянников сгноили в тюрьмах и лагерях, других выгнали с работы и оставили без куска хлеба. Но самую иезуитскую подлость совершили по отношению к сыну. Когда взяли отца, Камилу было всего четырнадцать лет. Четыре года с изуверским садизмом ждали, когда он повзрослеет, и в 1941-м, дождавшись совершеннолетия, Камила посадили. Пять лет оттрубил он в лагерях, чудом остался жив, но и после этого его не оставляли в покое: в Москву он вернулся лишь на склоне лет.

Так что все разговоры о так называемой «оттепели» и хрущевском гуманизме по отношению к этой семье чистой воды вымысел. Но об этом мы еще поговорим, в деле Артузова немало чудовищных документов, свидетельствующих о мерзостях именно той, «отгепельной» поры.