Битва дипломатов, или Вена, 1814 - Дэвид Кинг

Британский министр хотел, чтобы конгресс выступил гарантом мира на основе статус-кво в этом неспокойном регионе, которому уготовано вскоре превратиться в «пороховую бочку» Европы. Каслри преследовал две цели: сохранить Турцию и умерить аппетиты русского царя, не дать ему воспользоваться слабостью рассыпающейся Османской империи. К своему огорчению, он не встретил понимания не у кого-нибудь, а у самого турецкого султана. Последние переговоры лорд Каслри провел в день отъезда, и тоже безрезультатно. Турецкая болячка осталась незалеченной и впоследствии дала о себе знать кровопролитиями.

15 февраля, раздав прощальные сувениры, среди которых была и украшенная самоцветами табакерка с собственным миниатюрным портретом, лорд Каслри сел в карету и отправился в дальнюю дорогу. Он был удручен: конгресс не оправдал его надежд; зыбкий мир, установившийся в Европе, не продержится и двух лет, считал Каслри. А в Лондоне его ожидали малоприятные объяснения с враждебным парламентом.

Разобравшись с Польшей и Саксонией, делегаты конгресса продолжили, как кто-то язвительно сказал, «делить пирог». Подошла очередь Нидерландов. Великие державы договорились воссоздать Голландское королевство, присоединив к нему Бельгию, Люксембург и другие соседние земли. Королевство получалось больше, чем предусматривалось, но это, похоже, всех устраивало, кроме тех, кто должен был по велению владык Европы войти в него.

Особенно сопротивлялись бельгийцы, недовольные тем, что их судьбу решили «посторонние дяди». Они предпочли бы жить либо самостоятельно, либо с австрийцами, как в XVIII веке, либо с французами, как в блаженные времена революции. Они готовы были сосуществовать с кем угодно, но только не с голландцами, имевшими другую религию, язык, культуру, исторические традиции. Однако Великобритания настояла на создании расширенного Нидерландского королевства и для предотвращения возможной французской агрессии, и для обеспечения собственной безопасности.

Меттерних тем временем был озабочен пограничным конфликтом с Баварией из-за Зальцбурга, родины Вольфганга Амадея Моцарта, богатой к тому же соляными копями. Соседи не могли поделить и Берхтесгаден, горный курорт, послуживший впоследствии логовом для Гитлера и его приспешников (он принадлежал Австрии до того, как Наполеон, захватив его, подарил своему союзнику Баварии). Две страны никак не могли найти взаимоприемлемое решение, переговоры шли со скрипом и завершились фактически уже после конгресса. Австрия получила Зальцбург, а Бавария — Берхтесгаден.

Талейран, успешно преодолевая одну трудность за другой, после Саксонии занялся проблемой Неаполя. Король Иоахим I (Мюрат) все еще оставался на троне. Не всем это нравилось, но мало было и желающих связываться со строптивым маршалом. Талейран приводил все те же аргументы: для стабильности послевоенного мира в Европе исключительно важно подтвердить верховенство принципа легитимности власти и убрать из Неаполя вероломного узурпатора. Мир на континенте не гарантирован до тех пор, пока в Европе правит хоть один узурпатор.

Талейран спешил, чувствуя, что конгресс вот-вот закруглится. По городу ходили слухи о предстоящих отъездах то одного, то другого сюзерена. Русский царь объявил о намерении вернуться домой еще в середине февраля (дата отбытия переносилась несколько раз). Теперь он пообещал, невзирая ни на какие обстоятельства, уехать в Санкт-Петербург к Пасхе, которая по русскому православному календарю в 1815 году приходилась на последний день апреля.

Вслед за царем выразили желание вернуться домой и другие монархи. Даже хозяин конгресса император Франц проявлял беспокойство. Ему вдруг захотелось посетить Милан, Венецию, загубленную жемчужину Адриатики (в 1797 году Наполеон уничтожил Венецианскую республику, просуществовавшую более тысячи лет), и еще несколько чудесных городов Северной Италии, возвращенных Австрии. Он уже, наверное, понял, в какие расходы его ввергли нескончаемые банкеты и балы-маскарады; ему явно надоели бесцеремонные гости.

Массовое желание поскорее уехать из Вены побудило Талейрана обратиться к русскому царю за содействием в восстановлении короля династии Бурбонов в Неаполе. Но Александра больше интересовала другая проблема: почему король Франции не заплатил два миллиона франков, обещанных Наполеону?

— Я не был в Париже пять месяцев, — ответил Талейран. — Мне ничего не известно об этом.

— Договор нарушен, — назидательно сказал Александр. — Мы обязаны настоять на его исполнении. Мы рискуем уронить свое достоинство. Мы не можем отступиться от своих слов.

И император Франц с ним полностью согласен, добавил Александр.

— Я сочту за честь доложить обо всем, что ваше величество соизволили сказать мне, — ответил Талейран и попытался повернуть разговор на Неаполь. Он привел все свои доводы и о легитимности, и об узурпаторстве. Но у царя тоже имелись соображения на этот счет. И, как показали дальнейшие события, не менее весомые.

Действительно, король Людовик XVIII из двух миллионов франков не выплатил Наполеону ни одного су. Собственные средства Бонапарта тем временем таяли на глазах. Он должен был содержать около тысячи гвардейцев, придворных, дворец, не говоря уже о расходах на поддержание образа жизни, достойного императора Эльбы.

До Наполеона доходили слухи о перебранках коронованных особ в Вене, а собственные информаторы доносили о требованиях некоторых делегатов конгресса перевезти его куда-нибудь подальше от Европы. Поступали сообщения и об усиливающемся хаосе во Франции. Армия получала половину довольствия или не получала его вовсе. Многие офицеры были уволены либо заменены королевскими служаками, годившимися только для парадов. Правительство тонуло в собственном «злонравии и слабоумии», многие французы открыто сожалели о том, что лишились императора.

Сам же Наполеон помрачнел и затосковал. Жизнь во дворце затихала уже в девять вечера. Бонапарт подходил к фортепьяно, одним пальцем выстукивал первые четырнадцать аккордов симфонии Гайдна № 94 («Сюрприз») и, опустив голову, шел спать. Близкие знали, как тяжело Наполеон переживал свое поражение. Он мучился оттого, что подписался под отречением, почти не сопротивляясь. Зачем он слушал больше своих советников, а не самого себя? Эта мысль терзала, не давая покоя.

Тогда-то, в период затяжной депрессии, в один из февральских дней и прибыл на Эльбу таинственный гость, тридцатилетний безработный чиновник, бывший субпрефект в Бургундии Флери де Шабулон. Он приехал инкогнито и привез хорошие новости: не только о растущей популярности Наполеона, но и о заговорщиках, замысливших свергнуть Людовика XVIII и возвести на трон его двоюродного брата, герцога Орлеанского. Намек был предельно ясен. Наполеон не имеет права отсиживаться на острове и ждать, пока кто-то другой возьмет корону Франции.

По всей видимости, Наполеон и раньше задумывался над тем, как покинуть Эльбу. Приезд Флери де Шабулона только убедил его в том, что пришла пора действовать. К тому же в середине февраля Кемпбелл собрался отправиться на материк подлечить раны (и заодно навестить любовницу). Кемпбелл говорил, что пробудет там две недели. Наполеон почувствовал прилив сил.