Полководцы Первой Мировой. Русская армия в лицах - Валентин Рунов

В Петрограде Михаил Васильевич занялся общественной деятельностью. Он принимал самое живое участие в работе «Совета республики», представляя свой авторитет и богатый опыт представителям либерально настроенного офицерства. Большое участие принял он и в деятельности благотворительного общества, оказывая помощь офицерам, юнкерам и кадетам, лишившимся крова и средств к дальнейшему существованию. Помощь оказывалась самая разнообразная: советом, деньгами, одеждой, железнодорожными билетами, рекомендательными письмами.

Приближалась Октябрьская революция.

«25 октября, – вспоминал А. И. Деникин, – характерную фигуру генерала Алексеева видели на улицах города, уже объятого восстанием. Видели, как он резко спорил с удивленным и несколько опешившим от неожиданности начальником караула, поставленного большевиками у Мариинского дворца с целью не допустить заседания «Совета республики». Видели его спокойно проходившего от Исаакия к Дворцовой площади сквозь цепи «войск революционного комитета» и с негодованием обрушившегося на какого-то руководителя дворцовой обороны за то, что воззвания приглашают офицеров к Зимнему дворцу «исполнить свой долг», а между тем для них не приготовлено ничего – ни оружия, ни патронов…

Вечером на конспиративную квартиру прибыл Б. Савинков в сопровождении какого-то лица и с холодным деланым пафосом, скрестив руки на груди, обратился к генералу Алексееву:

– Итак, генерал, я вас призываю исполнить свой долг перед Родиной. Вы должны сейчас же ехать со мной к донским казакам, властно приказать им седлать коней, стать во главе их и идти на выручку Временному правительству. Этого требует от вас Родина.

Присутствующий при разговоре ротмистр Шапрон стал горячо доказывать, что это – бессмысленная и непонятная авантюра. Казаки сплошь охвачены большевизмом или желанием «нейтралитета», и появление генерала, не пользующегося к тому же особенным их расположением, приведет только к выдаче его большевикам. Шапрон подчеркнул, что если кому-нибудь можно повлиять на казаков, то, вероятно, скорее всего «выборному казаку» Савинкову.

– Где же ваши большие силы, организация и средства, о которых так много было всюду разговоров? – закончил он, обращаясь к Савинкову.

Генерал Алексеев отклонил предложение Савинкова, как совершенно безнадежное. Опять последовала патетическая фраза Савинкова:

– Если русский генерал не исполняет своего долга, то я, штатский человек, исполню за него!

И в эту же ночь он уехал. Правда, – подчеркнул А. И. Деникин, не к полкам, а в Гатчину, под защиту Керенского…»

30 октября генерал Алексеев, не перестававший еще надеяться на перемену политической обстановки в столице, с большим трудом согласился, наконец, на уговоры окружавших его лиц уехать на Дон. Начинался новый этап его военно-политической деятельности, связанной с организацией вооруженной силы, которой судьбой суждено было сыграть весьма значительную роль в истории русской смуты.

Первым, как известно, вызвался на бой с большевиками атаман Войска Донского А. М. Каледин. Уже 25 октября, получив сообщение о свержении Временного правительства, он стал рассылать по стране, в том числе и в Ставку, телеграммы о поддержке Временного правительства, о том, что донской атаман принимает «на себя всю полноту исполнительной государственной власти в Донской области». Выступая в этот день на заседании Войскового правительства, он выразил надежду на то, что общая цель для всех присутствующих – «борьба с большевизмом», и она будет «объединяющим началом».

Генерал же Алексеев прибыл в Новочеркасск накануне своего шестидесятилетия, 2 ноября. Он преисполнен был самых деловых намерений. О его устремлениях свидетельствует разговор при встрече на станции в вагоне, предоставленном Алексееву, когда Каледин стал жаловаться на сложность положения и недостаток сил.

– Трудновато, Михаил Васильевич, становится. Главное, меня очень беспокоят Ростов и Макеевка. Положим, в Ростове и Таганроге у меня надежные люди, а вот в Макеевке сил не хватает…

– Церемониться нечего, Алексей Максимович. Вы меня извините за откровенность: по-моему, много времени у вас на разговоры уходит, а тут ведь, если сделать хорошее кровопускание, то и делу конец!..

Осмотревшись на месте, Алексеев составляет план действий. «Дело спасения государства, – пишет он в послании к генералу М. К. Дитериксу, своему соратнику по Юго-Западному фронту и работе в Ставке, – должно где-либо зародиться и развиваться. Само собой ничего не произойдет…

Только энергичная, честная работа всех сохранивших совесть и способность работать может дать результаты… Слабых мест у нас много, а средств мало. Давайте группировать средства главным образом на юго-восток, проявим всю энергию, стойкость… Откуда-то должно будет идти спасение от окончательной гибели, политической и экономической. Юго-восток имеет данные дать источники такого спасения. Но его нужно поддержать, спасти самого от потрясений. Вооружимся мужеством, терпением, спокойствием сбора сил и выжиданием…»

Обстановка на Дону оказалась, однако, намного сложнее, чем предполагал Алексеев, стремившийся использовать донские казачьи части для прикрытия сравнительно спокойного формирования армии. Атаман Каледин, ознакомившись с его планами и выслушав просьбу «дать приют русскому офицерству», посочувствовал, но считаясь с теми настроениями, которые сложились в Донской области, просил Михаила Васильевича не задерживаться в Новочеркасске, перенеся временно свою деятельность за пределы Дона: в Екатеринодар, Ставрополь, Владикавказ, Камышин.

– Я убежден, – завершил беседу Каледин, – что в самом ближайшем будущем Ваше присутствие здесь будет совершенно необходимо. Тогда Вы вернетесь, и мы будем работать вместе.

Не обескураженный этим приемом и почти полным отсутствием денежных средств, Алексеев горячо взялся за создание офицерской организации, ставшей вскоре ядром Добровольческой армии. «Было трогательно видеть, – вспоминал А. И. Деникин, – как бывший Верховный главнокомандующий, правивший миллионными армиями и распоряжавшийся миллиардным военным бюджетом, теперь бегал, хлопотал и волновался, чтобы достать десяток кроватей, несколько пудов сахару и хоть какую-нибудь ничтожную сумму денег, чтобы приютить, обогреть и накормить бездомных, гонимых людей».

Люди шли на Дон – офицеры, юнкера, кадеты, гимназисты, солдаты, казаки старших возрастов – сначала поодиночке, затем группами. Уходили из тюрем, из разваливавшихся войсковых частей. Большинство шло на Дон, не имея никакого представления о том, что их ожидает, шли туда, где маяком служили вековые традиции казачьей вольницы. Приходили измученные, оборванные, голодные. Не хватало оружия, боеприпасов – донские склады оказались пустыми. В ноябре прибыл наконец Георгиевский полк, точнее, его ядро, спустя месяц – Славянский ударный полк. Появились юнкера Константиновского и Николаевского киевских военных училищ. 6 декабря приехал Корнилов, несколько позже – Деникин, Марков, Лукомский.

«Шли долгие переговоры об образовании центра, – вспоминал Б. А. Энгельгардт, член Государственной думы, после Февральской революции – военный комендант Петрограда, активный участник контрреволюции на Юге России, – который возглавил бы борьбу с большевиками. Алексеев предлагал взять в руки финансы и политику, предоставляя формирование армии Корнилову. Однако отношения их не налаживались – уж очень различны были по характеру эти два человека. Алексеев стал даже толковать о территориальном разделении работы: он будет вести формирование на Дону, Корнилов – на Кубани.