Замок из стекла - Джаннетт Уоллс

Я не боялась маминых угроз. Я считала, что отец – мой должник. Я следила за детьми все лето, я покупала ему пиво и сигареты, и я помогла ему раскрутить Робби. Я была уверена, что с папой мы сможем договориться.

Когда я вернулась из школы, мама все еще валялась в кровати, рядом лежала стопка дешевых романов. Папа сидел у маминого изголовья и скручивал сигарету. Жестом руки он приказал мне выйти на кухню.

Папа закрыл за собой кухонную дверь и сказал серьезным тоном: «Твоя мать говорит, что ты о ней плохо отзываешься».

«Да, – ответила я, – это точно».

«Да, сэр», – поправил меня папа, но я оставила его замечание без комментариев.

«Ты меня расстраиваешь, – продолжал папа. – Ты сама прекрасно знаешь, что должна уважать родителей».

«Мама не больна. Она симулирует, – сказала я. – Ей стоит более серьезно относиться к своим обязанностям. Ей надо немного подрасти».

«Да кто ты такая?! – сказал папа. – Она твоя мать».

«Так пусть и ведет себя соответствующим образом, – я смотрела на папу и долго не отводила взгляда. И потом быстро добавила: – И тебе тоже стоит вести себя, как полагается отцу».

Лицо папы покраснело. Он схватил меня за руку и сказал: «Быстро извинись за эти слова».

«Или что?» – спросила я.

Папа толкнул меня к стене и сказал: «Иначе я покажу тебе, кто в доме хозяин!»

Его лицо было всего в нескольких сантиметрах от моего. «И как ты меня накажешь? – спросила я. – Перестанешь со мной таскаться по барам?»

Папа занес руку, чтобы меня ударить: «Следи за тем, что говоришь, девушка. Не забывай, что я могу тебе по попе надавать».

«Ты шутишь», – сказала я.

Папа опустил руку, вытянул ремень из штанов и несколько раз обернул его вокруг костяшек пальцев.

«Извинись передо мной и своей матерью», – заявил он.

«Нет».

Папа поднял руку с ремнем: «Извинись».

«Нет».

«Тогда поворачивайся».

Папа стоял между мной и дверью. Он закрывал мне выход из комнаты, но я даже не думала о том, чтобы убегать или драться. Я была уверена, что он находится гораздо в худшем положении, чем я. Если он примет сторону мамы и выпорет меня, то потеряет меня навсегда.

Мы долго смотрели друг на друга. Казалось, что папа ждал того, что я опущу глаза и извинюсь, скажу, что была не права, но я не отводила взгляда. Наконец, чтобы показать, что папа блефует, я повернулась, слегка присела и положила руки на колени.

Я ожидала, что он развернется и уйдет, но он шесть раз больно ударил меня ремнем, со свистом рассекавшим воздух. Еще до того, как я распрямилась, я почувствовала, что начинают разбухать места, принявшие на себя удар.

Я ушла с кухни, не удостоив папу взглядом. Мама стояла под дверью и все слышала. На нее я тоже не взглянула, хотя заметила на ее лице радость. Я лишь прикусила губу, чтобы не заплакать.

Я вышла из дома и, отталкивая от лица ветки и лианы, бросилась в лес. Думала, что начну плакать, но вместо этого меня вырвало. Чтобы избавиться от привкуса желчи, я съела несколько листочков дикой мяты. Потом я долго, казалось много часов, гуляла по лесу. Воздух был чистым и прохладным, а под ногами шуршали листья тополя и конского каштана. Я посидела на поваленном стволе дерева на кончике попы, потому что ляжки все еще болели от ударов.

Я ощущала боль, которая помогала мне думать, и приняла два решения. Первое: это было последнее рукоприкладство, которое я перенесла от отца. Больше никто меня пальцем не тронет. И второе: точно так же, как и Лори, я обязательно уеду из этого города. Чем раньше, тем лучше. До окончания средней школы я никуда не могла уехать. Я не представляла, куда именно я поеду, но точно решила, что ноги моей в Уэлче не будет. Это город, где люди застревают, словно в болоте. Я долго рассчитывала на то, что родители нас отсюда увезут, но теперь стало понятно, что эту проблему придется решить мне самой. Для переезда потребуются деньги, и все надо будет тщательно распланировать. Я решила, что на следующий день пойду в магазин G.C. Murphy и куплю копилку, куда положу 75 долларов, которые заработала в Becker’s Jewel Box. Это положит финансовое начало моему отъезду.

Той осенью в Уэлче появились двое мужчин, очень непохожих на обычных обитателей сего города. Это были два кинематографиста из Нью-Йорка, Кен Флинк и Боб Гросс, они приехали в Уэлч в рамках правительственной программы, имевшей целью культурное развитие отсталых районов, расположенных в Аппалачах.

Услышав их имена, я подумала, что они шутят. Кен Финк и Боб Гросс?[51]С таким же успехом могли бы назваться Кеном Глупым и Бобом Страшным. Но Кен и Боб совсем не шутили. Их не веселили собственные имена и они даже не улыбнулись, когда я спросила их о том, шутят ли они со мной.

Кен и Боб говорили быстро, словно из пулемета. В разговорах они часто упоминали неизвестные мне имена, такие как Вуди Аллен и Стэнли Кубрик, поэтому зачастую мне было сложно понять, о чем они говорят. Несмотря на то, что к своим фамилиям они относились с полной серьезностью, они любили шутить. Их юмор отличался от юмора жителей Уэлча, среди которых были популярны шутки о поляках, и смех вызывала имитация пуканья. Кен и Боб острили по-умному. Один произносил что-то остроумное, другой добавлял свою остроту, после чего первый отшучивался на реплику собеседника. И так до бесконечности.

Однажды в выходные Кен и Боб показывали в школьном актовом зале шведский фильм. Это была черно-белая картина с субтитрами. Несмотря на то, что просмотр был совершенно бесплатным, на него пришло человек десять. После сеанса Лори показала им свои иллюстрации. Они сказали, что у Лори есть талант и, если она хочет стать художником, ей надо ехать в Нью-Йорк. Этот город – центр художественной, творческой и интеллектуальной деятельности. В нем живут настолько самобытные люди, что в других местах им жить трудно.

В ту ночь мы с Лори лежали на своих кроватях-нарах и обсуждали Нью-Йорк. Мне представлялось, что это огромный, шумный и загрязненный мегаполис с тысячами снующих по улицам одетых в костюмы людей. А Лори казалось, что Нью-Йорк – это тот самый Изумрудный город в конце длинного пути, где она станет тем, кем хочет быть.

В рассказах Кена и Боба Лори отметила одну важную деталь: Нью-Йорк – это город, в который стекаются те, кто не может найти и реализовать себя в другом месте. Лори очень выделялась среди обитателей Уэлча, где большинство молодых людей носили кеды Converse, майки и джинсы. Лори ходила в армейских ботинках, белом платье в красный горошек и джинсовой куртке, на спине которой был написан меланхоличный стих ее собственного сочинения. Ее сверстники кидались в нее кусками мыла, толкали друг друга ей под ноги, чтобы она упала, и писали о ней нехорошие слова на стенах туалетов. В отместку Лори ругалась на них на латыни.