Записки военного альпиниста. От Ленинградских шпилей до вершин Кавказа. 1941-1945 - Михаил Бобров

Очень быстро показались эдельвейсовцы. Они проскочили мимо наших разведчиков, не заметив их. Немцы спускались на лыжах в колонну по одному, след в след, закладывая крутые виражи. Владели лыжами уверенно, смотрелись красиво. Колонна их растянулась на 150–200 метров. Когда до нас оставалось метров пятьдесят, мы открыли огонь. Немцы залегли в снег. На предложение сдаться – открыли огонь. Как только прозвучали первые выстрелы, сверху на лыжах ринулась цепь наших разведчиков. Немцы защищались отчаянно. Бой длился минут пятнадцать. С нашей стороны потерь не было.

Среди убитых фашистов мы обнаружили двоих раненых. Один, унтер-офицер, поджав ноги к груди, лежал на боку – пули попали ему в живот. Другой сидел, крепко обхватив окровавленные ноги. Он оказался обер-лейтенантом, старшим группы егерей. Это был отменный альпинист и горнолыжник. Звали его Отто Бауэр. Бойцы соорудили из трофейных лыж сани-волокуши и уложили на них раненых пленных. Когда их привязывали репшнурами, чтобы не вывалились на спусках, Бауэр обернулся и молча посмотрел туда, откуда только что спустился… Языки сами пришли в наши руки. Не было смысла продолжать разведку, надо было срочно доставить в медсанбат истекавших кровью егерей, спасти их, и они сами все расскажут.

Около месяца Отто Бауэр пролежал в местийском госпитале. На допросах он ответил подробно на все вопросы, дав много ценных сведений, которые впоследствии нам очень помогли. Я частенько заходил к нему в госпиталь. Он занялся изучением русского языка, и мы подолгу беседовали. Мне трудно объяснить почему, но я не чувствовал к нему никакой вражды: на больничной койке лежал раненый альпинист, которого наши военные медики старательно возвращали к жизни. Наверное, это и есть главное чудо человеческой души – врожденная потребность любить другого человека.

Ни один нормальный человек, находящийся в здравом уме, не захочет добровольно начать войну, чтобы убивать и грабить братьев своих. Потому что это означает, что война войдет и в его жизнь: могут убить и его самого, и его жену и детей, могут разрушить и его дом… Война – это всегда тяжелое испытание и великое горе для обычных людей. И только параноидальное помутнение разума отдельных политических деятелей с их корыстолюбием, амбициями и жаждой власти может ввергнуть людей, доверивших им свои судьбы, в пропасть междоусобной бойни.

Едва ли приходится удивляться тем странным на первый взгляд, а на самом деле нормальным человеческим отношениям, которые складывались между мной, русским военным альпинистом, и пленным немецким егерем, и тому самоотверженному милосердию русских врачей, которые всех нас выхаживали.

После выздоровления обоих эдельвейсовцев отправили в лагерь для военнопленных под Тбилиси. Я хорошо помню, как перед отъездом Бауэр встал на колени и по-русски благодарил врачей за спасенную жизнь.

И вот спустя семнадцать лет мы сидели рядом на трибуне стадиона «Стадио Фламинио» в Риме и мирно беседовали, болея за немецкую команду. Оба мы были тренерами приехавших на Олимпиаду спортсменов, оба поседели, заметно постарели. Бауэр расспрашивал о моей послевоенной жизни, я – о его. И никто бы, глядя со стороны, не подумал, что было время, когда эти двое мирно беседующих людей лежали в снегу под Местийским перевалом, целясь друг в друга из автоматов.

После этой встречи мы с Бауэром стали переписываться, дважды встречались в Москве и Ленинграде, и наши отношения поддерживались до 1978 года. В тот год он умер после тяжелой болезни.