Иван Молодой. Власть полынная - Борис Тумасов

А архиепископа Феофила, попытавшегося вступиться за арестованных преступников, Иван Третий оборвал:

- Ведомо ли тебе, владыка, сколь лиха те бояре народу причинили? Ужели их за то мне миловать?

С Двины Марфа Исааковна поспешила в Новгород. Сердце почуяло неладное. А когда из Ладоги Волховом плыла, ладейщиков торопила, втройне весельщикам платила. Опасалась, как бы в ее отсутствие московиты не разорили родовое гнездо.

Чрез заслоны, выставленные повсеместно княжескими оружными людьми, пробиралась правдами и неправдами. Больше на деньги полагалась.

Когда в улицу Неревского конца вступила и сияющие стекла хором увидела, перекрестилась. Вздохнула: не пограбили, проклятые, не разорили.

Место дворского, отправленного Иваном Третьим в Москву, заняла домоправительница Пелагея. Хозяйку увидела, в ноги повалилась. Отчет по каждому дню давала.

Долго слушала Марфа, чем московиты в Новгороде занимались и как Иван Третий суд вершил. А ночью все думала и ответа не находила: чем взял окаянный Иван, великий князь Московский? И смерть жены, Марьи Тверской его не сломила, на царевне византийской женился…

Утром поднялась, оделась во что ни на есть простые одежды домотканые, сверху тулуп накинула нараспашку, а волосы под куколь, колпак монашеский, запрятала. Захотелось ей поглядеть на этого проклятого Ивана Третьего, какой ее сына Дмитрия сгубил. Преодолев страх, отправилась с Пелагеей в Городище, к выезду княжескому.

Издалека увидела князя, когда тот на коня садился. Крупный, борода стрижена коротко. А взгляд орлиный. На толпу с высоты посмотрел, слегка поклонился. Мысль Марфу обожгла: «Уж не разглядел ли ее? Скорее, нет».

И почувствовала Марфа Исааковна, как дрогнуло сердце, толкнуло в груди. Побледнела, пошатнулась. Пелагея поддержала.

Враз поняла, тот он, за каким бы пошла не глядя на край света…

Уже дома позвала Пелагею:

- Принеси меда хмельного. Да полон ковшик нацеди.

Хоть и не пила много, а здесь, едва Пелагея принесла, опрокинула и, пока весь ковшик не опростала, не оторвалась.

В постель легла под одеяло пуховое, но дрожь все пробирала…

Но нет, он не забыл ее. Глаза, эти глаза, их он почувствовал, они прожгли его, когда на коня садился.

Поманил ближнего боярина Ивана Юрьевича Патрикеева:

- Борецкую Марфу заберите. Вот кого первой на поселение из Новгорода удалить.

И снова пришла зима в Дикую степь. Ветрами холодными с морозами и редким снегом подуло на Золотую Орду. Ветер врывался в рукава Волги-реки, гнул камыши, будоражил воду. Он озоровал в тесных улочках Сарая, гнал песок, сметал снежный покров, а утихомирившись, ложился под плетнями и редкими деревьями. А за плетнями прятались глинобитные домишки и постройки.

В татарских домишках нет печек, и в них стыло. Нет тепла и в ханском дворце, и Ахмату зябко. Не спасают его и меховые халаты. Он ежится, садится на ковер в просторном полукруглом зале, напоминающем кочевую юрту. Он не любит восседать на помосте, на низком, отделанном перламутром троне. Усаживаясь на ковре, калачиком подворачивает ноги, искривленные за многие годы жизни в седле.

Он чаще сидел в одиночестве, пил из большой чаши кумыс, отдающий запахом кобылицы, и ел мясо молодого коня. Оно сальное, и жир стекал по кончикам пальцев, лоснилось лицо хана, чуть тронутое оспой.

Ахмат отерся полой халата. В прошлом, в ранней молодости, он мечтал о том дне, когда вдоволь напьется кумыса и наестся конского мяса. Но то было так давно, что Ахмат о нем и думать забыл.

Теперь он пьет кумыс от лучших кобылиц и ест мясо сытого жеребенка.

Хан вспоминает время первых его набегов, когда он, десятник, привез себе рабыню, первую наложницу из земель булгар, что за Камой-рекой.

Потом появятся еще и еще, и будущий хан с ними легко расставался. Он любил покорных, безропотных наложниц…

Вспомнилось хану, как в бытность его тысяцким притащил он из Хорезма красавицу жену, черноглазую, и с косой до колен.

Но она оказалась бездетной, и через два года Ахмат, теперь уже темник, подарил ее своему сотнику, а сам взял в жены родственницу тогдашнего хана орды…

В зал, тихо ступая, вошел Теймураз:

- Хан, там ждет мурза Гилим. Ахмат встрепенулся:

- Введи!

Гилим тут же появился, все такой же угодливый, склонился в низком поклоне:

- Великий хан, я вернулся, исполнив твое повеление.

Ахмат сделал повелительный жест, указав на ковер:

- Гилим, я посылал тебя к князю Казимиру?

- Великий хан, как ты сказал, я гостем торговым приплыл в Нижний Новгород, а оттуда поехал в Москву.

Ахмат немигающе уставился на мурзу. А тот гнет свое:

- Из Москвы я отправился в город Новгород. Новгород - город великий, и люда в нем полно. Это богатый город, в нем огромное торжище, и приплывают туда гости из разных стран…

- Мурза Гилим, разве я просил тебя описывать прелести Новгорода? Или тебе надо укоротить язык? Ты скажи, довелось ли тебе побывать у великого литовского князя Казимира? А может, ты как пес бездомный валялся под новгородскими харчевнями?

- Великий хан, прости мою дерзость и мой длинный язык, что утомил тебя моим рассказом. Я пробрался в земли литовские, побывал в городе Вильно и жил там, пока не попал в замок самого князя. Эти собаки, его рыцари, гнали меня из замка и не пропускали к князю Казимиру. Наконец, когда я сказал, что имею ярлык от самого великого хана Золотой Орды, меня впустили. С князем у трона была толпа придворных шакалов. Казимир выслушал меня и тут же велел прочитать твой ярлык. Когда ярлык свернули, он спросил: «Много лет назад я знал непобедимую Золотую Орду, но почему темники хана Ахмата Абдула и Селим бежали из Московской Руси?»

- Хм, Гилим, ты говоришь мне о том, чего не хотят слышать мои уши. Расскажи, что обещал проклятый литовец?

- Великий хан, я уходил от князя Казимира удовлетворенным. Он сказал: «Передай своему хану, если он пойдет на Московию, я помогу ему. Мои войска станут на рубежах Московского государства, и, когда я увижу, как побегут от туменов Ахмата урусы, я больно ударю по великому князю Ивану. Но я потребую от хана Ахмата Новгород, Псков, а еще всю Западную Русь…»

Ахмат повеселел:

- Ты, Гилим, привез радостное известие. Я хочу, чтобы Казимир со своими рыцарями грозной силой нависали над Урусией. Это обеспечит нашу победу над великими князьями московскими. Мы заставим урусов ползать у наших ног и присылать в Золотую Орду такой же выход, какой они платили со времен Батыя… Я отпускаю тебя, Гилим, и позову, когда в тебе возникнет необходимость…

Мурза вышел, а хан еще долго сидел, раскачиваясь и переваривая услышанное. Он думал: «Разве урусы могут выстоять, когда их зажмут с двух сторон?..»