Генерал Ермолов. Сражения и победы легендарного солдата империи - Михаил Погодин

Манифест о занятии Парижа писал Ермолов, за отсутствием Шишкова, уехавшего в Прагу.

Барклаев приказ к армии, очень неловкий, с порицаниями французов, не понравился государю. Константин Павлович указал на Ермолова. Ермолов заимствовал кое-что из Тита Ливия и в проекте приказа в первый раз употребил слово «товарищи!». Была также фраза: «Я знаю каждого из вас; по крайней мере место, ознаменованное его подвигами». Ермолов прочел государю, потом в другой раз, и тот подписал.

В Париже государь был недоволен смотром и велел посадить трех полковников под арест. Ермолов заступился и настаивал на своем. «Позвольте напомнить вашему величеству, что караул у вас иностранный». Государь не убедился, но Ермолов не исполнил приказания и спокойно отправился в театр. Там нашел его поздно вечером полковник Чебышев, посланный князем Волховским отыскать Ермолова, где бы он ни был. Надо было повиноваться. На другой день Ермолов имел горячий разговор об арестованных полковниках с великим князем Николаем Павловичем.

«После взятия Парижа в 1814 году, – продолжает Давыдов, – командир прусской гвардейской пехотной бригады генерал Альвенслебен, бывший свидетелем мужества и искусства одного русского артиллерийского офицера, принадлежавшего к гренадерскому корпусу генерала Раевского, близ деревни Pautin, ходатайствовал чрез Ермолова о его награждении. Этот благородный пруссак оканчивает письмо свое, писанное по этому поводу Ермолову, следующими словами: «Es ist mir leid seinen Namen nicht angeben zu konnen; Euer Excellenz bekannte gutige Fursorge – das verborgene Verdienst zu he-ben, wird aber diesen Offizier bald erkennen lassen» («Мне жаль, что я не могу сказать имени этого офицера, но известная заботливость вашего превосходительства возвышать скрытые заслуги ручается за то, что имя этого офицера будет скоро известно»). Этот офицер, имя которого я забыл, было отыскан и награжден».

Во время Венского конгресса Ермолову поручена обсервационная армия на австрийской границе.

В Париже государь говорил Алексею Петровичу, что в скором времени пошлет его в Прагу, но до времени приказал молчать о том. Наконец, накануне своего отъезда в Англию, в ночь, он призвал его к себе и дал формальное, словесное приказание. Оно было весьма поспешное, потому что дела были такого рода. За дальнейшими соображениями государь велел ему явиться к графу Аракчееву. На другой день Алексей Петрович является к графу. Инструкция получена. Алексей Петрович спросил насчет прогонных денег. Но граф Аракчеев не получал от государя никаких распоряжений насчет дорожных расходов. Таково было положение Алексея Петровича. Скорый и поспешный отъезд, невозможность видеть государя, потому что он был уже в дороге, – вот были тогдашние его обстоятельства; он был предоставлен собственным средствам, одному своему жалованью. Между тем как другие подобные лица, отправляемые с различными поручениями, сверх прогонных, получали еще огромные суммы на непредвиденные расходы, Алексей Петрович (тогда генерал-лейтенант) не имел и необходимого. Но граф Аракчеев нашел средство помочь горю. Он послал своего адъютанта, Клейнмихеля, к банкиру, у которого открыт был счет нашим государем расходам во время пребывания в Париже, и занял на имя государя необходимую сумму. (С.)

«Командуя в 1815 году, – говорит Давыдов, – авангардным корпусом в Кракове, Ермолов получил две диспозиции Барклая и князя Шварценберга для движения войск к пределам Франции, куда Наполеон возвратился с острова Эльбы. Так как маршрут Барклая во многом различествовал от маршрута князя Шварценберга, Ермолов отправил в Вену адъютанта своего Граббе, который явился к нашему государю. На вопрос его величества, как поступит в этом случае Алексей Петрович, Граббе отвечал: «Он мне приказал доложить вашему величеству, что это его нисколько не затруднит, но он будет лишь сообразоваться с обстоятельствами».

Австрийцы, желавшие задержать наши войска по возможности долее, требовали, чтобы во время марша они располагались не в городах, но в приготовленных лагерях, куда заблаговременно должен был быть свезен весь фураж и провиант. Ермолов грозно объявил австрийскому комиссару, фельдмаршал-лейтенанту Роткирху, что он с 40 тысячами человек везде найдет себе провиант и квартиры; он до того устрашил сего последнего, что комиссар, согласившись на все, снабдил его большим против положения количеством подвод. Таким образом наш авангард прибыл к берегам Рейна гораздо ранее прочих войск^[75].

Д. Доу. Портрет М.А. Воронцова

Войска графа Ланжерона и Раевского, находившегося в то время в отпуску, расположенные близ Галиции, остались далеко назади по той лишь причине, что граф подчинился требованиям австрийцев. Ермолов, следуя чрез Германию к Рейну, поручил адъютанту своему Штрандману благодарить от своего имени жителей городов, кои оказывали нашим войскам радушный прием. В этом году фельдмаршал Барклай, находившийся с Ермоловым в весьма холодных отношениях, инспектировал близ Гейдельберга заведываемый им 6-й корпус; во время осмотра Мариупольского гусарского полка, в коем числился раненный в 1812 году ротмистр Горич, не получивший, невзирая на оказанные им отличия, никакой награды, Ермолов, не предупредив Барклая, вызвал его из фронта и сказал ему: «Благодарите фельдмаршала за жалуемый вам следующий чин». Барклай, не уваживший бы, быть может, в другое время ходатайства Ермолова, нашелся вынужденным подтвердить это в приказе^[76].

Граф Аракчеев, бившийся с Ермоловым в 1815 году об заклад о том, что он будет военным министром, сказал в том же году в Варшаве государю следующие замечательные слова^[77]: «Армия наша, изнуренная продолжительными войнами, нуждается в хорошем военном министре; я могу указать вашему величеству на двух генералов, кои могли бы в особенности занять это место с большою пользой: графа Воронцова и Ермолова. Назначению первого, имеющего большие связи и богатства, всегда любезного и приятного в обществе и не лишенного деятельности и тонкого ума, возрадовались бы все; но ваше величество вскоре усмотрели бы в нем недостаток энергии и бережливости, какие нам в настоящее время необходимы. Назначение Ермолова было бы для многих весьма неприятно, потому что он начнет с того, что перегрызется со всеми; но его деятельность, ум, твердость характера, бескорыстие и бережливость его бы вполне впоследствии оправдали».