Крылатая гвардия. «Есть упоение в бою!» - Кирилл Евстигнеев

Атаку первой четверки «сто девятых» отбиваю я своими парами. Фашисты лезут вверх, но там их встречает Тернюк.

Вторая четверка Me-109 упорно наскакивает на румын.

– Первый – мой! Бей второго, – командую ведомому.

От очереди огня Мудрецова противник уходит в сторону. Я успеваю сблизиться с ведущим «сто девятых». Удар – и участь его решена!

Из атаки правым боевым разворотом мы устремляемся вверх – там тоже «мессершмитты». Уклонившись от огня Тернюка, они пытаются прорваться к «иарам», видимо, считая их более легкой добычей, а может быть, немцы особенно злы на них. Думаю, что и то, и другое.

Во время разворота на ведомого я оказываюсь позади Мудрецова, а он – в хвосте у «сто девятых».

– Мудрецов! Бей ведомого! Прикрываю. Очередь моего напарника – и еще один фашист идет к земле.

Румыны, видя, что мы не пропускаем к ним «шмиттов», смелее атакуют «лапотников»: горящий бомбардировщик противника падает. Молодцы союзники!

«Сто девятые», оставшись вшестером, значительно снизили активность. Сразу видно: растерялись, засуетились, не зная, что предпринять. Тернюк незамедлительно использует панику в группе врага и, прорвавшись ко второй девятке «юнкерсов», сбивает одного.

Запаниковали и бомбардировщики: круто развернувшись, почти на пикировании, они уходят на запад. «Мессы» незамедлительно ретируются следом за подопечными.

Когда мы вернулись из боя, румыны были уже дома и встретили нас на стоянке «лавочкиных». Радостные, возбужденные удачным боем, они крепко жмут нам руки, бесконечно повторяя полюбившееся им слово: «Молодец, молодец!..»

Командир союзников говорит нам с нескрываемой признательностью:

– У вас, русских, слова не расходятся с делом. Хорошо! Молодцы! Спасибо, друзья!

– А как же иначе? – удивляется Мудрецов. – Сказано – сделано!

– Он прав. Это мой ведомый, – не без гордости указывая на него, обращаюсь я к румынам. – Валентин только что сбил «мессершмитта». Вы тоже ребята – не промах! Мы видели, как ловко вы свалили «юнкерса». Чья работа?

Удача в бою, оказывается, сопутствовала командиру, и я поздравил его с победой.

– Будем надеяться, что это только начало вашей расплаты с фашистами.

Румыны понимают, что у нас мало времени для разговоров.

– Успеха вам! До встречи на ужине, – вежливо попрощался старший, и они ушли на свою стоянку. Мы занялись разбором схватки и подготовкой к следующему вылету…

К середине дня, когда я проходил мимо аэродромной беседки, невольно обратил внимание, как румынские пилоты азартно резались там в карты. Вдруг один из них вскакивает и, показывая на часы, говорит по-русски, по всей вероятности для того, чтобы я понял, одно только слово: «разведка». Летчик торопится к самолету, а я, не выдержав правил «дипломатии», спрашиваю старшего:

– Слушай, камрад, что это за порядок у вас? Ни предварительной, ни предполетной подготовки? Вот и сейчас ваш товарищ ушел в полет без контроля, без единого слова напутствия…

Румын искренне удивлен, его правая бровь ползет вверх:

– Напутствие? А для чего оно? Задача, условия полета ясны, а как выполнять, пусть думает сам. Он – офицер и научен этому в школе.

Теперь пришел мой черед удивляться: что это – бравада или реальность? Скорее всего и то и другое. Ничего не попишешь: свои законы, свой порядок.

К вечеру, когда боевых вылетов уже не предвиделось, наши летчики собрались в столовой. Из зала, где сидели румынские пилоты, лилась красивая мелодичная музыка. Они проявили большую любезность и гостеприимство: к нам подошла делегация с приглашением провести вместе вечер после такого удачного летного дня.

Мы охотно согласились. Интересно было посмотреть, как отдыхают коллеги. Как воюют, уже видели: вроде бы и неплохо, да без нашей удали, без огонька…

Прошли в зал. Начались тосты за дружбу, за освобождение Румынии от немецко-фашистских захватчиков, за послевоенный мир на всей планете.

У румын вместо боевых ста граммов водки была цуйка и очень много виноградного вина: пей – не хочу! Но мы пили умеренно, хотя, не скрою, за некоторыми столиками наша «Катюша» выходила не только «на берег крутой», а зашла гораздо дальше, чуть ли не до «Священного Байкала». И, кроме мотива, от старинной русской песни мало что осталось.