Владимир Маяковский. Роковой выстрел. Документы, свидетельства, исследования - Леонид Кацис

(Песни, которые он не высказывал, отяжеляли его сознание. А агитационные стихи вызывали толки досужих критиков, что Маяковский исписался.)

И наконец, эпизод с РАППом еще раз показывал Маяковскому, что к двадцатилетию литературной деятельности он вдруг оказался лишенным признания со всех сторон. И особенно его удручало, что правительственные органы никак не отметили его юбилей.

Я считаю, что я и наши взаимоотношения являлись для него как бы соломинкою, за которую он хотел ухватиться.

Теперь постараюсь вспомнить подробнее последние дни его жизни, примерно с 8 апреля.

Утро, солнечный день. Я приезжаю к Владимиру Владимировичу в Гендриков. У него один из бесчисленных гриппов. Он уже поправляется, но решает высидеть день, два. Квартира залита солнцем, Маяковский сидит за завтраком и ссорится с домашней работницей Мотей. Собака Булька мне страшно обрадовалась, скачет выше головы, потом прыгает на диван, пытается лизнуть меня в нос.

Владимир Владимирович говорит:

– Видите, Норкочка, как мы с Буличкой вам рады.

Приезжает Лев Александрович Гринкруг. Владимир Владимирович дает ему машину и просит исполнить ряд поручений. Одно из них: дает ключи от Лубянки, от письменного стола. Взять 2500 р<уб>., внести 500 руб., взнос за квартиру в писательском доме. Приносят письмо от Лили Юрьевны. В письме – фото: Лиля с львенком на руках. Владимир Владимирович показывает карточку нам. Гринкруг плохо видит и говорит:

– А что это за песика держит Лиличка?

Владимира Владимировича и меня приводит в бешеный восторг, что он принял льва за песика. Мы начинаем страшно хохотать. Гринкруг сконфуженный уезжает.

Мы идем в комнату к Владимиру Владимировичу, садимся с ногами на его кровать. Булька – посредине. Начинается обсуждение будущей квартиры, решаем – две отдельные квартиры на одной площадке. Настроение у него замечательное.

Я уезжаю в театр. Приезжаю обедать с Яншиным и опаздываю на час. Мрачность необыкновенная. Владимир Владимирович ничего не ест, молчит (на что-то обиделся). Вдруг глаза наполняются слезами, и он уходит в другую комнату.

Помню, в эти дни мы где-то были втроем <с Яншиным>, возвращались домой, Владимир Владимирович довез нас домой, говорит:

– Норочка, Михаил Михайлович, я вас умоляю – не бросайте меня, проводите в Гендриков.

Проводили, зашли, посидели 15 минут, выпили вина. Он вышел вместе с нами гулять с Булькой. Пожал очень крепко руку Яншину, сказал:

– Михаил Михайлович, если бы вы знали, как я вам благодарен, что вы заехали ко мне сейчас. Если бы вы знали, от чего вы меня сейчас избавили.

Почему у него было в тот день такое настроение – не знаю. У нас с ним в этот день ничего плохого не происходило.

Еще были мы в эти дни в театральном клубе. Столиков не было, и мы сели за один стол с мхатовскими актерами, с которыми я его познакомила. Он все время нервничал, мрачнел: там был один человек, которого я когда-то любила. Маяковский об этом знал и страшно вдруг заревновал к прошлому. Все хотел уходить, я его удерживала.

На эстраде шла какая-то программа. Потом стали просить выступить Владимир<а> Владимировича. Он пошел, но неохотно. Когда он был уже на эстраде, литератор М. Гальперин сказал:

– Владимир Владимирович, прочтите нам заключительную часть из поэмы «Хорошо!».

Владимир Владимирович ответил очень ехидно:

– Гальперин, желая показать мощь своих познаний в поэзии, просит меня прочесть «Хорошо!». Но я этой вещи читать не буду, потому что сейчас не время читать поэму «Хорошо!».

Он прочитал вступление к поэме «Во весь голос». Прочитал необыкновенно сильно и даже вдохновенно. Впечатление его чтение произвело необыкновенное.