Омар Хайям. Гений, поэт, ученый - Гарольд Лэмб

Омар вспыхнул от гнева:

– Выходит, стоит мне уединиться в саду с женщиной, как все слуги и домочадцы должны принять в этом деятельное участие, слетевшись, словно пчелы на мед?

Выхватив кривую саблю у ближайшего стражника, Омар стал плашмя бить ею Исхака по плечу до тех пор, пока у того не хлынула кровь. Громко стеная, Исхак покорно подставлял свое тело под удары. Он понимал, что вторгся туда, где была женщина господина, и полностью заслужил наказание. Слуга радовался наказанию, которому подвергался сейчас. Это означало, что господин простит его и не подвергнет более жестокой каре, не прикажет срывать ему кожу со ступней. Другие слуги, тайком пряча в ножны свое оружие, также были довольны. Ведь, выместив свой гнев на Исхаке, их господин мог забыть о других. Однако и Исхак, и все остальные не сомневались в правильности своего решения отправиться в сад выручать из беды господина.

Уже через минуту Омар опустил руку и расхохотался:

– Идите теперь, о вы, безголовые олухи. Но помните, впредь этот сад – харам – запретный для всех вас, мужчин.

– Клянусь головой, – ответствовал Исхак, вытирая кровь с губ. – Но как же, о господин, как же быть с садовниками, с Хусаином, Али и Ахметом…

– Пускай они бьют мух в конюшне. Все равно в саду от них мало толку.

Когда охранники поспешно ушли, из укромного уголка сада появилась смеющаяся Айша:

– Как хорошо, что твои слуги большие лентяи. Было бы намного хуже, появись они здесь чуть раньше.

На несколько недель Омар совершенно забыл о своих записях и переписке. Он ни о чем не думал теперь, кроме Айши. Отныне она могла свободно гулять по саду с открытым лицом, и каждый вечер девушка придумывала нечто совершенно новое, чтобы доставить ему удовольствие.

Омар даже не пытался делиться с ней своими мыслями, но именно это странным образом еще крепче привязывало его к Айше. Она как-то сразу поняла, что Палаточник стремился убежать от своих собственных размышлений. В некоторых вещах она оказалась намного мудрее и опытнее своего хозяина, и ее основная мудрость состояла в умении хранить молчание и ни о чем не заговаривать.

В ее отношении к нему сквозило материнское начало. Но было в ней и нечто необузданное, горячее, неистовое. Домочадцам Омара очень скоро стало ясно, что эта арабская девушка стала любимицей их господина.

Даже поднос с едой для него Айша сама шла готовить на кухню. Только однажды Зулейка попыталась отстоять свое право на эту почетную обязанность.

– С тебя достаточно того, – спокойно отвечала Айша на притязания кухарки, – что ты подкармливаешь с господской кухни весь свой выводок… и всю свою родню. Даже твои двоюродные сестрицы выходят из кладовой с кусками мяса, спрятанными под полой, да, и этот рябой любовник твоей старшей дочери питается на кухне. А дочь твою давно бы следовало выдать замуж, чтобы она не слонялась вдоль дороги. Отныне только я буду заботиться о пище моего господина и постараюсь забыть обо всем этом.

С тех пор Зулейка отводила душу, бормоча про себя что-то о невыносимом характере рожденной среди песков пустыни бродяжки.

Именно эта непохожесть девушки на всех, кого знал Омар, и ее отстраненность от них больше всего пришлись ему по душе. Только в его присутствии Айша оживала и становилась сама собой. Но хотя он знал уже каждую жилку на ее тонкой шее и каждый изгиб ее стройного тела, он никогда не знал, о чем думает эта девушка. Лежа подле него, даже тогда, когда их дыхание сливалось в одно, все равно она, полуприкрыв глаза, казалось, вслушивалась в какие-то далекие звуки, которые ему не дано было слышать.

Она постоянно удивляла его. Как-то она спокойно поинтересовалась, хотел бы он, чтобы ее комнаты охранял евнух.

– Конечно нет, – ответил он.

– А как же тот, который сейчас сидит в коридоре?

Айше немного льстило признание важности ее персоны, подчеркнутое присутствием стражника-евнуха. Она знала, что так было принято в знатных мусульманских домах. Однако она испытывала некоторую неловкость, когда ее повсюду в течение всего дня сопровождал евнух.

Выйдя во внешний коридор, Омар заметил там незнакомого человека, сидящего около стены напротив двери. Худой чернокожий человек в красном халате встал при его приближении и сложил руки в почтительном приветствии.

– Кто ты?

– С вашего разрешения, о Защитник Бедняков, мое имя Замбал-ага, и это Исхак прислал меня служить в этом доме.

Высокий голос и тусклые глаза убедили Омара в том, о чем Айша догадалась с первого взгляда.

– Иди за мной, – сказал Омар.

В воротах он позвал Исхака, голова которого все еще была перевязана.

– Когда это я приказывал тебе нанимать евнуха для половины ханумы?

Исхак укоризненно взглянул на своего господина:

– Но я же знал, что внимание моего господина занято иным, вот я и взял на себя труд предугадать твою волю, господин, и привел сюда этого человека.

– Что ж, хорошо, теперь тем же путем отошли его назад.

– Но… господин, сад большой, и он не весь может просматриваться из дома.

– Отошли его.

Одна мысль о том, как Замбал-ага начнет охранять сад, вызывала у Омара неприязненное чувство. Кроме того, Айша никогда не росла среди евнухов, и он не испытывал никакого желания приставлять к ней шпиона.

Исхак почувствовал себя оскорбленным и, решив восстановить свою значимость в глазах Замбал-аги, переменил тему:

– Сегодня уже пошел двадцатый день, с тех пор как письмо от достопочтенного Низам ал-Мулка ждет ответа, хотя я и говорил тебе, о господин, о его срочности. Гонец очень спешил доставить его. Я не спускаю с него глаз, ведь Низам ал-Мулк пишет только по очень важным делам. Принести его сейчас?

Омар совсем забыл об этом письме. Вскрыв письмо, он стал читать его, прикусив губу.

«Бисмилля, ар рахман ир рахим, – начиналось письмо. – Во имя Аллаха всемилостивейшего и милосердного, сейчас же и без всякого промедления отпиши Малик-шаху, уверяя его, что положение звезд на небе неблагоприятно для его возвращения в Нишапур. Я настоятельно желаю, дабы он продолжил войну на землях к северу от Самарканда. Я получил донесение из его лагеря, что он подумывает о возвращении в Хорасан и роспуске половины своего войска вплоть до весны».

Омар снова перечитал письмо с начала до конца, затем разорвал его на кусочки. Слишком рискованно было облекать подобные слова в строчки письма, Низам знал это, как никто другой. К тому же астроном и без того делал больше ложных предсказаний по указке Низама, чем ему хотелось бы.

И если Великий визирь пекся лишь об интересах государства, все же Малик-шах оставался султаном. Султан провел большую часть последних лет в воинском седле. И если он желал мира этой зимой, почему же следовало препятствовать этому его желанию? Если бы сейчас Омар находился в Нишапуре, он, возможно, рассудил бы иначе.