Правда о «золотом веке» Екатерины - Андрей Буровский

Миних ведет долгие разговоры, и насколько можно понять, прощупывает молодую женщину: а насколько можно доверять? Пока он больше слушает, чем говорить, но ведь и так известно, что всё сказанное — чистая правда. Бирон и правда ненавидит чету и несколько раз уже прямо говорил, что им в России делать нечего. Действительно, ходят слухи, что Бирон то ли выписывает из Голштинии Петра Фёдоровича, то ли собирается женить его сына Петра (неудачливого жениха Анны Леопольдовны) на Елизавете. Действительно, деваться Антону и Анне Леопольдовне некуда, и всякой помощи они должны быть благодарны. Но в этот день он ничего не говорит.

Но 8 ноября утром Миних сообщает Анне Леопольдовне, что он собирается арестовать регента.

— Но ведь вы рискуете своей жизнью! Надо посоветоваться с Левенвольдом…

Ох, лукавит, лукавит герцогиня! Она прекрасно знает что в таких делах чем меньше круг посвященных, тем лучше, и, судя по всему, проверяет, прощупывает Миниха.

Миних же куртуазно, отвечает, что прекрасная герцогиня обещала полагаться на него одного и что она не пожалеет, не надо вовлекать других лиц.

— Ну, хорошо… — отвечает давшая себя уговорить Анна Леопольдовна. — Только делайте поскорее.

А Миних медлить и не думает. Сейчас на карауле дворца стоит как раз Преображенский полк, в котором он подполковник.

И Миних действует с немецкой педантичностью и византийским коварством. В тот же день, уже после беседы с герцогиней Брауншвейгской, он обедает у Бирона, и добрый приятель Бирон приглашает его и на вечер. Ну какой же добрый немецкий филистер откажется от кружечки пива под айсбайн — свинину с тушеной капустой!

Сидели втроем: Бирон, Левенвольд и Миних. Бог знает, сколько опустошили они кружек и слопали айсбайна, но известно: Бирон в этот вечер был что–то беспокоен и задумчив. Вдруг Левенвольд спросил фельдмаршала:

— А что, граф, во время ваших походов вы никогда не предпринимали ничего важного ночью?

Миних вздрогнул, решив, что Левенвольд каким–то образом проник в его тайные мысли. Но он был бы слишком плохим царедворцом, если бы показал свое смущение:

— Не помню, чтобы я предпринимал что–нибудь чрезвычайное ночью, но моё правило — пользоваться всяким благоприятным случаем.

Вскоре после этого добрые друзья попрощались до следующего утра, и около одиннадцати часов фельдмаршал уехал, но спать уже не ложился. В два часа ночи он велел позвать своего адъютанта подполковника Манштейна, и оба они поехали в Зимний дворец. Там Миних пошел прямо в покои герцогов Брауншвейгских и велел доложить им о себе. Переговорив с глазу на глаз с герцогиней, он велел Манштейну позвать к герцогине всех караульных гвардейских офицеров. И герцогиня обратилась к гвардейцам с целой речью, обвиняя регента в пренебрежении и грубости:

— Мне нельзя, мне стыдно долее сносить все эти обиды, я решилась его арестовать и поручила это дело фельдмаршалу Миниху; надеюсь, что храбрые офицеры будут повиноваться своему генералу и помогать его ревности.

Говорить ли, что гвардия спала и видела такой поворот событий?! Офицеры клялись в верности, герцогиня расцеловала офицеров… всё шло, весь фарс отрабатывался слова за словом, как это и полагается во время государственного переворота.

Солдаты, которым Миних тут же объяснил, что происходит, сразу же заорали ура так, что пришлось на них прикрикнуть — не дай бог, кто–то поймет, что происходит, и предупредит Бирона!

Миних поступил как истинный полководец, оставив охранять Зимний дворец и династию только сорок солдат, а сам отправился к Летнему дворцу, где жил Бирон, с восьмьюдесятью солдатами — принц Евгений Савойский и Во Бан тоже вот оставляли в резерве треть вой ска, а наступали двумя третями.

Возле дворца Миних остановил гвардейцев и вступил в беседу с теми, кто охранял Летний дворец. Вся охрану тут же примкнула к заговорщикам, и Миних велел Манштейну взять двадцать человек и арестовать Бирона, если будет такая необходимость — убить его.

Манштейн чуть не заблудился в Летнем дворце, планировки которого совершенно не знал, но в конце концов нашел спальню с пышной кроватью, где спали герцод Курляндский и Земгальский с герцогиней Курляндской и Земгальской. Они проснулись, только когда Манштейн откинул полог кровати и начал говорить.

— Караул! — закричали оба.

Не лишенный чувства юмора, Манштейн сказал, чт привёл с собой много карульных. До сих пор неизвестно действительно ли Бирон собирался спрятаться под кроватью или это только показалось Манштейну. Дело в том что Манштейн совершенно случайно оказался с той стороны кровати, где спала супруга временщика; Бирон спал с другой стороны кровати; и теперь он соскочил пол. Манштейн, как горный орел, обежал вокруг кровати и схватил Бирона, одновременно крича солдатам. Солдат ты кинулись на Бирона, и он стал лупить кулаками направо и налево, издавая какие–то дикие уханья и отвртительно ругаясь. Солдаты сильно побили его, потом загнули рот носовым платком, завернули в одеяло и снесли в караульню, а оттуда, накинув поверх ночной рубашки солдатскую шинель, увезли в Зимний дворец. Из Зимнего дворца дорога ему была простая — в крепость. Ненавистного временщика ещё изрядно поколотили по дороге, и Миних этому нисколько не препятствовал.

В это время герцогиня кинулась прочь, так и бежала в одной рубашке в ноябре месяце по улице, стремясь выбраться поскорее за ворота дворца. Солдаты поймали её и спросили у Манштейна, что с ней делать. Тот велел отвезти во дворец, но солдатам стало лень с ней возиться, и они просто пихнули её в сугроб. Так она и барахталась в сугробе, когда её вызволил оттуда некий капитан гвардии, велел одеть и все–таки отвёз во дворец. Её тоже отправили в крепость, а тем временем Манштейн арестовал Густава Бирона, брата временщика, другой адъютант Миниха, капитан Кёнигфельс, арестовал Бестужева.

Бестужева отправили в Копорье. А вот Бирона с братьями Густавом и Карлом и всей семьей и генерала Бисмарка, как ближайшего к нему человека, отправили в Сибирь, в Березов. Места ссылок тоже показательны, чтобы оценить, какое же немецкое засилье тут творилось.

На этом, собственно, переворот и закончился.

Утром 9 ноября не выспавшиеся победители возложили на себя разного рода лавры. Анна Леопольдовна провозгласила себя правительницей, Миниха — генералиссимусом, князю Черкасскому дали чин великого канцлера, графу Головкину — чин вице–канцлера, Остерману — генерала–адмирала. Неизвестно за какие заслуги получили орден Андрея Первозванного Ушаков, Головин и Куракин.

Что дальше? Дальше — разнообразные интриги, как говорят уже в наше время, «подковерная борьба», в ходе которой поднимались то одни, то другие.

При том, что трудно было найти в правительницы менее подходящую женщину, чем Анна Леопольдовна, и это, при отсутствии других претендентов на престол, не помешало бы ей просидеть, проправить те полтора десятилетия, что необходимо было подождать до того, как Иван VI станет взрослым и сядет на трон.

В конце концов, ну что плохого можно о ней сказать. Ну, дикая; ну не хочет общаться с большим количестве людей. Пропал азарт первых часов переворота, когда Анна Леопольдовна расцеловала гвардейских офицеров и произносила речи, и опять её образом жизни стал сутками сидеть в одной ночнушке, не одеваясь, и читать романы или часами беседовать с фавориткой, госпожой Менгден (с которой Анна Леопольдовна спала в одной постели).