Ахматова. Юные годы Царскосельской Музы - Юрий Зобнин

«Всё мраморные циркули и лиры» – мне всю жизнь кажется, что Пушкин это про Царское сказал, и ещё потрясающее: «В великолепный мрак чужого сада» – самое дерзкое, из когда-либо прочитанного или услышанного мною.

Разумеется, философские аллегории пока были недоступны восьмилетнему ребёнку. «Дерзкие» терцины она понимала буквально, как художественное изображение жизненной обстановки, которая складывалась тогда вокруг неё в доме Шухардиной. Ахматова неоднократно говорила, что пушкинская «смиренная, одетая убого, но видом величавая жена», которая всё время пытается чему-то научить «неровную и резвую семью», беспечных детей и которую никто никогда не слушает, – лучший словесный портрет её матери, Инны Эразмовны Горенко в царскосельские годы.

Когда упоминание четы Горенко впервые в качестве обитателей дома Шухардиной появилось в адресной книге «Всего Петербурга» за 1896 год, типографские работники, по своему обыкновению перепутав всё на свете, поименовали Андрея Антоновича – Александром Антоновичем Горенко, надворным советником по Министерству путей сообщения, а жену его, не разобрав, очевидно, её «редчайшее имя» из-за скверного почерка в адресной анкете – Ниной Александровной. Надо думать, амбициозный и обидчивый надворный советник в течение года выкроил время для визита в редакцию справочника и сделал там определённое внушение, ибо в следующем выпуске «Всего Петербурга» за 1897 год имя его не только оказалось исправленным верно, но и распространилось вереницей ласкающих глаз определений: «чиновник по особым поручениям Государственного контроля, помощник генерал-контролёра по Департаменту гражданской отчётности». А вот жена его и в этом выпуске так и осталась… «Ниной Александровной Горенко»: исправить ошибку в её имени Андрей Антонович, увлечённый восстановлением истины в собственном титуловании, как-то позабыл. Более того, следующий выпуск «Всего Петербурга» 1898 года вообще содержит (со всем титулованием) только одно имя хозяина квартиры в доме Шухардиной по улице Широкой: свою труднопроизносимую жену Андрей Антонович в адресной заявке, по-видимому, выпустил вовсе – и во избежание путаницы, и… за ненадобностью.

Чем успешнее шли его служебные дела в Петербурге, тем более он тяготился своим царскосельским домом, хозяйка которого и в роли законной супруги надворного советника упорно продолжала оставаться «бестужевкой» 1870-х, живущей по законам петербургской народнической коммуны. Она «презирала “буржуазный уют”, одевалась по-старушечьи, более чем скромно <…> и завела в доме спартанскую простоту обстановки (seulement ce qu’est necessaire^[131])» (В. С. Срезневская). Пока Андрей Антонович пребывал отставником в одесской опале, неприхотливость Инны Эразмовны, равно как и навыки взаимовыручки, приобретённые ею среди курсисток, были весьма полезны для совместного проживания. Но изменились времена, и теперь, отвергнув форменные платья ради светского сюртука с цилиндром (который он носил слегка набок, à l’Empereur Napoléon III), помощник генерал-контролёра по Департаменту гражданской отчётности являлся с петербургским поездом под домашний кров, благоухая дорогими сигарами и духами. Любил он, если были гости (конечно, не одесские голодранцы, романенки да вальцеры), плотно закусив, отвалиться в гостиное кресло и, вспоминая былое, тихо уронить по адресу низложенной французской красавицы-императрицы Евгении Монтихо (виденной им однажды, мельком, юнгой в Константинополе):

– Евгения была недурна!..

И помолчать потом, задумчиво дымя своей сигарой.

Ни обстановка seulement ce qu’est necessaire вокруг него, ни сама неудобнопроизносимая Инна Эразмовна в своих ветхих кофточках и юбках, близорукая, в немыслимом учительском пенсне на носу, никак не гармонировали со столичным служебным процветанием, которого Андрей Антонович столь удачно достиг. Гости недоумённо косились, а насмешливая и остроумная Ариадна Владимировна Тыркова-Вильямс, оказавшись в числе визитёров Андрея Антоновича в его шухардинской резиденции, вспоминала потом: