Опричнина. От Ивана Грозного до Путина - Дмитрий Винтер

В период экономического подъема «либеральных» реформ началось и книгопечатание. Уже в мае 1552 г. был выписан датский мастер Богбиндер с типографскими принадлежностями, Библией и еще двумя книгами. Он, по некоторым сведениям, хотел увлечь царя идеей борьбы с католицизмом. Церковь выступила против печатания протестантских сочинений, однако царь дал датчанину аудиенцию (ноябрь 1552 г., после возвращения из Казани) и разрешил ему работать как частному лицу.

В 1556 г. в «продвинутом» Новгороде начал печатание книг некто Маруша Нефедьев; кстати, почему русским первопечатником считают не Нефедьева? Потому, что он новгородец – представитель «вражеского» города? А на рубеже 1550—1560-х гг. началось книгопечатание и на Москве, связанное с именами Ивана Федорова и его помощника белоруса Петра Мстиславца. На печатню были даны субсидии, а общение с датчанами дало необходимый опыт.

Впрочем, есть сведения, что Федоров учился в Краковском университете[529], что тоже показатель европейской ориентации доопричной России, и там он «от фряг то учение прияста», т. е. не от датчан, а от южноевропейских народов, скорее всего от итальянцев (именно их на Руси называли «фрягами», а не «всех выходцев из Европы», как пишет Р. Г. Скрынников). Как бы то ни было, 19 апреля 1563 г. первая книга на Руси – «Деяния апостолов» – была сдана в печать и через год готова. В августе и октябре 1565 г. вышли также два издания «Часослова».

Но на этом книгопечатание надолго прервалось[530]. Уже надвигалась на страну тень Опричнины. К тому же 31 декабря 1563 г. скончался покровитель Федорова митрополит Макарий. Интересно, что если А. М. Курбский выступал за исправление переводов священных книг, то «фанатики» были против изменений «единой буквы» в рукописных книгах, их поддерживали «священноначальники» (высшие церковные иерархи) и «начальники»; по Р. Г. Скрынникову, за последними скрываются земские бояре, он перечисляет Висковатого, Ивана Большого Шереметева и т. д.

Но Е. П. Немировский пишет, что Иван Федоров бежал, поскольку книгопечатание поддерживали нестяжатели, но они проиграла иосифлянам, которые были против[531]. При этом вроде бы несомненно, что первые русские типографии были основаны «с позволения самого царя и к величайшему его удовольствию»[532]. Сам Федоров из Литвы писал, как уже поминалось, что гонение на него исходило «не от самого Государя, но от многих начальник и священноначальник и учитель, которые на нас зависти ради многие ереси умышляли… сия убо нас от земли и отечества и от рода нашего изгна и в ины страны незнаемы пресели»[533].

В итоге Иван Федоров сумел бежать в Литву в обозе гетмана Ходкевича, который царь отправил по просьбе последнего об организации православной типографии в Литве. М. Н. Тихомиров считал, что царь сам отправил Федорова в Литву с целью укрепления позиций православия там[534]. Г од спустя это бы уже не удалось сделать: с июля 1567 г. царь стал писать тому же Ходкевичу бранные письма, обвинять его в «лжехристианстве» и в том, что он «подбивает к бунту бояр» (начиналось уже «первое московское разорение». – Д. В.)[535]. Скрынников объясняет это тем, что царь укрылся в Александровой Слободе, а Земщина стала теснить Федорова, требуя отказаться от «порчи» священных книг. К тому же после того, как царю за опричный «подъем» было назначено 100 тысяч рублей, земская казна была пуста, денег на книгопечатню не было[536].

Как бы то ни было, плохо верится, что вот Земщина – против книгопечатания, а царь – в условиях Опричнины – ничего не может сделать! Да выдал бы денег из опричной казны, если земская пуста – какие проблемы? А с противниками каких-либо царских начинаний из земских разговор тогда был короткий! Так что куда вероятнее, что против книгопечатания были «ордынцы»-опричники, уже державшие царя в своих руках. Тогда можно понять и то, почему сам царь «спровадил» Федорова в Литву (если это было так) – чтобы спасти. Мы еще увидим: похоже, постепенно царь начал осознавать, какого джинна выпустил из бутылки, опершись в своих начинаниях на Орду.

Впрочем, говоря о причинах борьбы с книгопечатанием, не будем сбрасывать со счетов и аспект христианизации степных евразийских кочевников, о котором говорил В. Куковенко. Евразийцы 1920—1930-х гг. называли эти народы «потенциально православными», я бы выразился шире и назвал их «потенциальными христианами». Уже в раннее Средневековье, практически не принимая православие, степняки охотно принимали несторианство. Уже в VI в. оно широко распространилось среди кочевых тюрок Великой Степи[537].

Сравним ситуацию с современным положением в Казахстане и Киргизии: евангельские церкви распространились весьма широко. Но принятие евразийскими тюрками западного христианства – это инновация, в Средние века распространялось христианство восточное. Л. Н. Гумилев, и не только он, много говорит о проповеди несторианства среди степняков. И не только в раннем Средневековье, но и в XI–XIII вв. – так, в 1009 г. крестились кереиты (200 тыс. только взрослых мужчин), примерно тогда же – жившие на территории нынешней Внутренней Монголии тюркоязычные онгуты, гузы и чигили на Тянь-Шане и т. д.[538]

Однако с мнением Гумилева о том, что русская православная миссионерская деятельность у тюркских скотоводов имела чрезвычайно малый успех, несмотря на мощную поддержку правительства[539], я лично не согласен. В XII–XIII вв. в европейской части Великой Степи половцы-кипчаки крестились в православие целыми родами[540]. Сплошь и рядом встречаются такие имена половецких ханов, как Юрий Кончакович (сын Кончака из «Слова о полку Игореве»), Глеб Тириевич, Данило Кобякович… Совместно с несторианской проповедью этот процесс составил вторую волну христианизации Великой Степи (первая была в раннем Средневековье).