Стингрей в Стране Чудес - Джоанна Стингрей

В августе 1986 года, вскоре после выхода Red Wave, прибывший в Москву наш ленинградский десант обосновался, как это неоднократно уже бывало и раньше, в квартире и на даче Саши Липницкого. Саша играл на бас-гитаре в московской неофициальной группе «Звуки Му». Лидер группы Петр Мамонов был одной из самых почитаемых и в то же время эксцентричных фигур русского искусства, на сцене его гибкое тело непрестанно извивалось, принимая самые причудливые позы, а каждую песню он пел совершенно в ином стиле. Саша был высок, грациозен, и половина его лица была скрыта бородой. В его квартире в самом центре Москвы неизменно останавливались все ленинградские рокеры. Саша прекрасно умел организовывать концерты и всякого рода сборища; ходили слухи, что происходил он из какой-то важной семьи. Он всегда был очень добр к нам с Джуди, охотно разговаривал с нами на своем прекрасном английском, однако складывалось ощущение, что он никак не хотел, чтобы мы не только останавливались, но и проводили много времени у него дома. В этот раз, однако, московская суровость отступила, и мы, присоединившись к Виктору, Юрию, Сергею и Африке и нагрузившись мясом, яйцами и хлебом, отправились на дачу, чтобы отдохнуть на пляже и искупаться в Москва-реке.

– Вода-то хоть чистая? – спросила я у Виктора, когда мы, взявшись за руки, подошли уже к самой ее кромке.

– Конечно, – ответил он, сияя своей огромной улыбкой.

Спустя несколько лет друзья в московском отделении «Гринпис» рассказали мне, что проводившийся ими анализ качества воды в реке выявили в ней зашкаливающий за все нормы уровень фекалий.

Вечером Саша с Африкой изготовили великолепный шашлык, сладкий дым от которого окрасил весь берег. Затем мы до самой ночи, хохоча, джемовали в студии. Это был один из самых лучших моих дней в России.

К концу этой моей поездки наши отношения с Юрием стали настолько серьезными, что, очарованные перспективами открывающихся перемен, мы стали подумывать о том, что надо побольше времени проводить вместе в России. Он быстро чмокнул меня перед тем, как мы с Джуди сели в машину и отправились к финской границе, вполне уверенный в том, что уже очень скоро вновь увидит и меня, и мою сумасшедшую выбеленную челку на темных волосах. Подгоняя слабенький, постоянно кашляющий мотор машины, я чувствовала себя свободно и уверенно – колени упирались в руль, а рука беспечно свешивалась из окна. Все, казалось, шло к лучшему, и все были счастливы.

«I got you, babe!» – орали мы с Джуди прямо в небо, приближаясь к границе.

Остановившись у пропускного пункта, я нажала на кнопку переговорного устройства, чтобы пограничники открыли ворота. Но только услышав наши голоса, они положили трубку. Я звонила еще несколько раз – никакого ответа. Впервые за эту поездку я почувствовала пробежавший по спине холодок ужаса. Я видела вдали пограничников, их темные силуэты мелькали внутри бетонного КПП, но вели себя они так, будто нас не существовало.

– Опять наверняка какая-то бюрократическая проволочка, – пыталась успокоить меня Джуди.

– Мы опоздаем на самолет! – орала я в пустую темноту.

Мы просидели в машине всю ночь, глядя друг на друга и на закрытую перед нашим носом дорогу, пока уже под утро из ступора нас не вывел звук подъехавшего джипа. Еще примерно через час к воротам подошел пограничник и занял пост своего дневного дежурства. Я опустила окно.

– Простите! Простите!

Он взглянул на меня, на мои огромные мешки под глазами и безумное выражение лица.

– В чем дело?

Я немедленно начала тараторить:

– Вы продержали нас здесь всю ночь! – верещала я. – Мы пропустили свой рейс, да и вообще!

Он повернулся и произнес совершенно безучастно:

– Граница открываться полчаса.

– Мы были здесь вчера вечером, пока она еще была открыта, но нас не пропустили.

– Граница открываться полчаса, – повторил он.

Если бы только я знала, что моя следующая поездка в Россию может оказаться последней, я бы, наверное, не торопилась так быстро оттуда уехать.