Дом и остров, или Инструмент языка - Евгений Водолазкин

Не многие носители нашего языка подозревают, что, произнося «кровать» или «огурец», они в известном смысле переходят на греческий. В высшей степени русским кажется слово «ярмарка», восходящее к средневерхненемецкому jarmarket («ежегодный рынок»). С точки зрения освоения заимствований примечательна история слова «зонт». Восходит оно к голландскому zondek («защита от солнца»), из которого в русском образовалось слово «зонтик». Это образование немедленно стало восприниматься как уменьшительное, что и привело к возникновению «полноценного» слова «зонт». Это примеры, так сказать, положительные. Но есть ведь и явления другого свойства.

Есть нескончаемый поток слов, нежданных и ненужных, обрушившийся в последнее время на нашу речь. Эти слова входят в нее с безразличием оккупационной армии — спокойной, уверенной в себе и не склонной вдаваться ни в какие туземные детали. Отправляя в отставку слова «из местных», на их должности слова-пришельцы назначают себя. Так, слово «эксклюзивный» быстро разделалось со словом «исключительный», «дайджест» — с «обзором», «спонсор» — с «благотворителем» («меценатом»), «паркинг» — со «стоянкой», а «скинхеды» — с «бритоголовыми».

К нашествию англицизмов (американизмов) в последнее время нежданно-негаданно решило присоединиться шведское слово: «омбудсмен» (швед. ombudsman — представитель чьих-либо интересов). Слово громоздкое («будка»?), труднопроизносимое и русское ухо, мягко говоря, не ласкает. Догадываюсь, что всякий раз произносить «уполномоченный по правам человека» утомительно. А почему не сказать: «правозащитник»? У «правозащитника», конечно, есть свои смысловые обертоны («неформальность», например) — что ж, тем выше будут требования, предъявляемые к должности.

Объясняя нашествие иностранных слов, говорят иногда, что в жизни возникло множество явлений, для которых попросту не было обозначений. На деле, однако, это не совсем так. Даже для компьютера у нас существовала позабытая ныне аббревиатура — ЭВМ (не утверждаю, что она как-то уж особенно привлекательна, но ведь — существовала!). Так вот, пользуясь ЭВМ, получил случайную выборку заимствований в разнообразных сферах: байкер, баннер, блокбастер, бодибилдинг, бойфренд, брокер, геймер, дилер, драйв, имиджмейкер, киллер, коспонсор, лифтинг, логистика, маркетинг, мейнстрим, ноутбук, онлайн, паб, пилинг, пирсинг, прайс-лист, промоутер, ремейк, рестлинг, роуминг, спичрайтер, спрей, стайлинг, таунхаус, тинейджер, ток-шоу, топ-модель, триммер, фаер, фитнес, фристайл, хендаут, чат. Я думаю, любой непредвзятый человек согласится, что для многих слов из приведенного списка (повторяю — случайного!) найдутся русские эквиваленты. В качестве небольшой умственной разминки предлагаю найти их прямо сейчас. Почему такой разминкой пренебрегают те, кто вносит эти слова в нашу жизнь?

Приведенный список слишком велик для подробного комментирования в статье, хотя на самом деле он — капля в заливающем нас море заимствований. Скольжу по списку взглядом. Ну, скажем, байкер. Есть русский эквивалент? Безусловно. Войдя, однако же, в Интернет, открываю для себя, что байкерство — это не просто езда на мотоцикле (реже — велосипеде), а идеология. Предположим, эта идеология настолько объемна, что освоенного русским «мотоциклиста» ей уже недостаточно. Есть выход: сделайте слово «мотоциклист» многозначным и ездите себе на здоровье. Факт заимствования исследователи порой объясняют «необходимостью специализации понятий». Но ведь эта самая специализация может быть достигнута и через полисемию. «Мотоциклист в первом значении» — это просто мотоциклист, а «мотоциклист во втором значении» — мотоциклист с идеологией. Ведь в английском, откуда мы всё заимствуем, чаще всего именно так и происходит, и самый распижонский diver делит там свое обозначение с обычным ныряльщиком.

Далее — бойфренд. Насколько симпатичнее словечко «приятель» или «дружок». Заметьте, в качестве эквивалента «бойфренду» эти русские слова используются не в основных своих значениях. И «приятель», и «дружок» — это для гурманов, для тех, кто любит пройтись по периферии значений, а стало быть, «для тех, кто понимает». «Бойфренд» — безликое, неживое слово. Клавиша электрооргана, издающая один и тот же звук. А «дружок» («подружка») — нота для скрипки, у которой нет деления на лады, здесь поможет лишь абсолютный слух. Да, «специализация» увеличивает количество слов, но уменьшает их качество.

Киллер. Неоднократно и справедливо писали, что, в отличие от пудового «убийца», это слово — облегченное. Оно лишено осуждения (профессия такая).

Загадочное «лифтинг» прежде проходило как «подтяжка кожи».

Пилинг.

Пирсинг.

Пушкинг.

Нельзя сказать, что русские корни слов на биологическом уровне лучше английских. Что произнесение их проще для губ, полезнее для горла. Но за многие сотни лет у русского языка выработалась своя мелодика, свои сочетания звуков, строй, стать, и с этим следует считаться. Применительно к нашей теме это значит, что, прежде чем вводить чужеродное слово, нужно десять раз подумать о его необходимости. Даже если русского наименования действительно нет. Разве это аргумент? Ведь когда-то не было и наименования английского.

Интересно, что у некоторых слов одним заимствованием дело не кончается. Так, слова «амбиция», «амбициозный» (от лат. ambitio — тщеславие), в свое время пришедшие к нам по французско-польским каналам, еще недавно имели ощутимый негативный оттенок. Но если «амбиция» осталась в пределах прежнего значения, то «амбициозный» под влиянием своего английского родственника окраску сменил. «Тщеславие» в этом слове обернулось «честолюбием», и иметь «амбициозные планы» теперь очень даже почетно. Изменение с минуса на плюс здесь произошло так быстро, что люди старой закалки такого рода похвалу всерьез считают издевательством.

Сочтены дни и прежнего значения слова «шокировать», соответствовавшего французскому choquer — «вызывать чувство неловкости, смущать нарушением общепринятых норм». В одном из репортажей я услышал, что английская королева «была глубоко шокирована» какой-то железнодорожной аварией. Это, конечно же, «was deeply shocked», но, если бы Елизавета Вторая говорила по-русски, она бы «глубоко шокирована» не произнесла. «Я была потрясена» — вот как сказала бы королева. Не принадлежа ко двору ее величества, рискну предположить, что версию репортажа она использовала бы в случае, скажем, отсутствия у Гордона Брауна носового платка. Или пуговицы на ответственном месте. Но не тогда, когда речь идет о десятках человеческих жизней. Такие подарки наш язык нередко получает от плохих переводчиков. Не в том смысле плохих, что они не владеют английским языком, а в том, что не знают своего собственного.

Есть, наконец, вполне русские слова, приобретшие под иноязычным воздействием не свойственное им прежде значение. Таков, например, «вызов», ставший семантическим клоном английского “challenge”. Еще недавно, перечисляя значения слова «вызов», словари говорили о «действии по глаголу вызывать», о «требовании явиться куда-либо» и о «протесте, готовности к борьбе». Теперь же, чуть ли не ежедневно слыша о «новых вызовах», «вызовах времени», мы мало-помалу понимаем, что речь идет о неких непростых задачах, которые предстоит решать.