Дом и остров, или Инструмент языка - Евгений Водолазкин

Я знал нескольких людей с фамилией Маркин. Никто из них не имел отношения к почте, и это про звучало первым диссонансом в моей светлой, в общем-то, мечте. Подозрение, что мечта является утопией, усиливалось и оттого, что, помимо Анны Алтынниковой, первоначально я припомнил лишь два реальных примера соответствия фамилии месту: дирижера Оркестра кинематографии Скрипку и экс-министра иностранных дел Украины Зленко. Близок к ним был и скандинавист Вильям Похлебкин, прославившийся в первую очередь изданиями в области кулинарии. Его отцом, как ни странно, был вовсе не Похлебкин, а революционер-подпольщик Михайлов, взявший себе такой псевдоним. Даже выйдя из подполья, Михайлов-Похлебкин кулинаром, увы, не стал. Наконец, в памяти возникал директор фильма «Место встречи изменить нельзя» Панибрат (под тревожную музыку он проходит в титрах последним), но о стиле его работы с киногруппой мне ничего не известно.

Разумеется, с моей стороны было бы бессовестным не упомянуть и о собственной фамилии, поскольку семантика ее выражена предельно ярко. Нет, я не спускался к «Титанику» и даже никогда не плавал с аквалангом. О происхождении своей фамилии (она известна по меньшей мере с XIX века и с подводной деятельностью не связана) знаю лишь то малое, о чем тетка моего отца Евфросинья рассказала мне в единственную нашу встречу. По ее словам, в Ставропольском крае существует станица, где фамилия Водолазкин бытует наряду с Водолазко, причем первая (так думаю я) происходит из второй. Первым словом науки в истолковании моей фамилии стала запись Д.С.Лихачева на подаренной мне книге: «Дорогому Евгению Германовичу В… с благодарностью за спасение. Д.Лихачев. 25.XI. 96. СПб.». Книга была подарена за три дня до празднования 90-летнего юбилея Дмитрия Сергеевича, которое я, по его просьбе, помогал ему организовывать. Надпись сопровождалась картинкой, на которой водолаз вытаскивал человека, обозначенного буквами «Д» и «С». К миру полезных соответствий и неслучайных совпадений этот подарок некоторым образом причислял и меня.

Чувство, охватившее меня по дороге на почту, было тоской по ясному и по-своему логичному устроению жизни. Жизни, где каждый назван в соответствии со своими качествами и на что-то большее не претендует. Идя по Большому проспекту Петроградской стороны, я вдруг подумал, что проспект, в сущности, совсем и не большой. Может быть, это и является причиной постоянных автомобильных пробок. Стоит даже предположить, что, если бы Большой так не назывался, машины бы сюда и не поехали. Ведь не бывает же пробок на параллельном ему Малом проспекте, поскольку название Малого не симулирует высокой пропускной способности.

Да, я тосковал по жизни, где все и всё на своем месте. Мне кажется, эта расслаивающаяся русская реальность пошла как раз из Петербурга, где даже упомянутые мной Большой и Малый проспекты присутствуют дважды. Напомню, что, помимо Большого и Малого проспектов Петроградской стороны, в Петербурге есть Большой и Малый проспекты Васильевского острова. При этом на Васильевском острове есть еще и Средний проспект, которого нет на моей Петроградской стороне. Об отсутствии здесь Среднего я, впрочем, не жалею: привычка жить на территории крайностей закаляет.

Нащупав тайное соответствие имени и явления, я попытался выстроить новую общественную систему, основанную, как мне казалось, на вполне разумных основаниях. Хорошо бы, думал я, проходя мимо своей поликлиники, чтобы офтальмологом в ней был Глазунов, а дантистом — ну, допустим, Зубков. На худой конец, Грызлов. Или — если брать действительность во всем ее многообразии — чтобы в соседнем магазине трудящихся по утрам встречал Похмелкин. Чтобы за парикмахерскими в стране присматривал Кудрин, а спортсменов курировал бы Швыдкой. Командование вооруженными силами стоило бы поручить Войновичу: помимо повышения обороноспособности, мы смогли бы значительно продвинуться и по части армейского юмора. Главой пищевой промышленности я бы непременно поставил Миллера, чья фамилия в переводе с английского (miller — мельник) не имеет ничего общего с добычей газа.

Это была мечта о Золотом веке. Хотя, скорее, все-таки воспоминание: в фольклоре большинства народов Золотой век — позиция стартовая, за ней лишь последовательное ухудшение. Как бы то ни было, изначально в моей мечте сквозило что-то несбыточное, да и сам подход к делу был нереалистичен — потому хотя бы, что названные лица были уже в целом трудоустроены.

Когда я пришел на почту, мир, так любовно выстроенный мной по дороге, начал ощутимо шататься. Мое идеальное государство рушилось, потому что государство (я чувствовал, как рождается фразеологизм) начинается с почты. Может быть, это не вполне осознают те, чьи письма доставляются фельдъегерской службой, но по сути это так.

На почте меня ждало разочарование. Во-первых, меня не встретил Маркин. Во-вторых — и в этом не было уже ничего удивительного, — византийскую хронику не нашли. Я разговаривал с женщиной в выцветшем халате — усталой и отрешенной. Фамилия ее нигде не значилась, но я и не пытался ее узнать. Независимо от своей фамилии, такая женщина по определению не могла найти моей бандероли. Всё, что проходило через ее руки, давно стало для нее отправлениями в самом непочтовом смысле слова. При ее зарплате это, вероятно, можно понять. Она смотрела поверх меня, а я всё не уходил. Очередь выражала нетерпение.

— А почему письма из Москвы идут по нескольку недель? — поинтересовался я на всякий случай.

Она пожала плечами. В конце концов, не она их возила.

— Письма Достоевского из Германии шли сюда всего четыре-пять дней, — не унимался я. — Почему?

— Потому что Достоевский был гений, — сказал кто-то из очереди.

Разумеется, это был правильный ответ. В конечном счете всё определяется масштабом личности.

Уже на обратном пути вспомнил об актере Тараторкине, балерине Семеняке и футболисте Быстрове. Фамилии Невинный и Шмыга касались приватной сферы и на расстоянии не проверялись. Да, вот еще: по воспоминаниям Иосифа Бродского, соседкой Н.Я.Мандельштам (и ответственной квартиросъемщицей) была в псковской коммуналке женщина по фамилии Нецветаева. Ничего более разительного в смысле соответствий я не встречал.

Дома я включил компьютер и, покрутившись на винтовом стуле, вернулся к комментированию древнерусского хронографа. После почтовой прогулки это был приятный контраст. В средневековой жизни всё было проще, потому что прозвищу, в отличие от фамилии, свойственно учитывать реальность. Иван Грозный был грозным, Василий Блаженный — блаженным, а Максим Грек, соответственно, греком. До некоторой степени эта традиция продолжается и в науке о древности. Корректором первой же взятой мной с полки книги («Древлехранилище Пушкинского Дома». Ленинград, «Наука», 1990) оказалась С.И.Семиглазова.