Записки военного альпиниста. От Ленинградских шпилей до вершин Кавказа. 1941-1945 - Михаил Бобров

Нужно было обследовать пробитую в снегу тропу – нет ли трещины. Но стоило только сделать шаг, как вдруг часть тропы сдвинулась с места и уползающий снег потащил меня по склону. Увлекаемый снегом и тяжелым рюкзаком, я стал падать на спину вниз головой. Случилось это так неожиданно, что я не успел сбросить рюкзак. Последнее, что увидел, было лицо Годжи. Такое удивленное, точно он оставался на перроне, а меня уносил внезапно тронувшийся поезд. В следующий миг Годжи бросился следом за мной в лавину.

С трудом я скинул рюкзак. Снег залеплял рот, дышать становилось сложнее. Во что бы то ни стало я должен был удержаться на плаву лавины. Но с каждой секундой сделать это было все труднее. Лавина накрывала плечи и голову, ноги по-прежнему торчали наружу. Снег запечатал рот. Я непременно бы задохнулся, если б не догадался повернуть шерстяной подшлемник лицевым вырезом назад. Подшлемник плотно закрыл лицо. Стало легче. Еще раз попробовал «всплыть», но снег все сильнее наваливался на грудь. Меня затягивало вниз. «Все!» – решил я и в тот же миг почувствовал, как чья-то рука крепко схватила меня за ногу. Скорость лавины нарастала. Мое счастье, что я закрыл лицо подшлемником – теперь я мог дышать. Мое счастье, что Годжи успел вцепиться мне в ногу – я больше не проваливался в толщу лавины. Он как стабилизатор удерживал меня близко к поверхности лавины. Ощущение было такое, будто сотни рук тянут вниз и пытаются скрутить, скомкать, переломать. Но этого им не давал сделать Годжи. Мы летели вниз в полной темноте. Боли я не ощущал, но тряска была нещадной. Подступала тошнота. Все это тянулось невыносимо долго. Уже теряя сознание, я почувствовал, как снежный водопад сбавил скорость. Еще какая-то секунда – и лавина, резко спрессовавшись до плотной массы, остановилась.

Я сидел ошеломленный и весь измятый. Грудь буквально трещала от навалившегося снега. Тут же появилась мысль – надо срочно утрамбовать вокруг себя снег. Машинально заработали руки и ноги, расчищая хоть какое-то пространство для воздуха. Едва блеснула надежда выжить, как сознание прояснилось. Я уминал снег кулаками, пинал его, бил локтями, плечами, постоянно наталкиваясь на ноги Годжи. Мой спаситель тоже готовил пещеру. Это был единственный шанс спастись. Мы били снег до тех пор, пока не довели стенки пещеры до бетонной плотности. Только тогда я позволил себе перевести дух. Привалившись друг к другу спинами, мы с Годжи сидели не шевелясь: стоило только опустить руки, как силы тотчас оставили меня.

Первым заговорил Годжи:

– Переломы есть?

– Кажется, нет. Нам повезло. Мы живы, – ответил я, еще не зная, что вся спина и ноги у меня сине-черные от ударов. – Годжи, зачем ты прыгнул за мной? – спросил я и тут же понял, что вопрос лишний.

Годжи не ответил. Я повернулся к нему, обнял за плечи и поцеловал в щетину. Он прижал ручищами мою голову к своей широченной груди и сказал:

– Буду, сынок, на твоей свадьбе тамадой, – и добавил по-грузински: – Дзма дзмиствисао – шави дгиствисао (друг нужен прежде всего в беде).

Глаза понемногу привыкали к темноте. Сверху проникало едва ощутимое голубоватое свечение. Я начал замерзать. Особенно нога, с которой сорвало ботинок. Годжи отдал мне шерстяную рукавицу, и я натянул ее на ногу. Все, что могли, для собственного спасения мы сделали. Как потом выяснилось, над нами лежал двухметровый пласт снега, и если бы мы попытались выбраться наверх по сыпучему снегу, то вхолостую истратили бы силы и замерзли. Оставалось терпеливо ждать. Это оказалось самым сложным. Годжи предположил, что лавина пролетела метров триста. Конечно, спасательная группа уже пошла по нашему следу, и собаки Ираклия где-то рядом. Но успеют ли они?

У Годжи сильно болела голова. Его подташнивало. Пошла носом кровь. Я стал прикладывать ему к переносице снег. Неожиданно он остановил меня:

– Теперь, Мишико, слышишь?

Я абсолютно ничего не слышал.

– Как не слышишь? Собаки лают!

Я по-прежнему не слышал.

– А теперь голоса слышишь?

Мне стало страшно – у Годжи появились галлюцинации. И вдруг… какие-то звуки. Точно – голоса! Захотелось закричать. Но я знал, что это бесполезно – голоса с поверхности доходят лучше, чем из толщи снега.

Ждать было уже невыносимо. Время замерло вместе с нами. Каждая секунда вытягивалась длиной в час. Неожиданно над нашими головами, точно взрыв, раздался громкий лай. Я узнал голос самого крупного из псов Ираклия – Ингура. Мы были дружны с этой собакой. Сколько раз он согревал меня в снегу на ночевках, привалившись ко мне мощным телом. Скоро донеслись голоса Ираклия и Габриэля. Затем звон лопат, разгребавших снег. Этот звук сейчас казался нам самым мелодичным в мире. Годжи сказал:

– Теперь можно кричать.

Когда мы вылезли наверх, Годжи оглядел ребят и спросил:

– Садари базари? (Где тут базар?) Минда викидо пури тетри, цхврис, да сиропиан цхали! (Хочу купить белого хлеба, баранины и воды с сиропом!)

Раздался хохот. Возле нас вертелся и визжал от радости, как щенок, огромный Ингур. Габриэль заметил, что я беспрестанно тру ослепленные солнцем глаза, и, протянув свои темные очки-консервы, сказал нам с Годжи:

– Патис гцемт! (Уважаем вас!)

Высоко над нами у скального выступа собралась вся рота. Ребята махали нам. Именно с этого выступа и утащила нас лавина. Мы с Годжи по очереди расцеловали своих спасителей. Когда мы обнимали Ираклия, собаки с веселым лаем бросились на нас и всех троих завалили в снег. Животные радовались нашему спасению не меньше людей.

Через час мы поднялись к тропе. Солдаты встретили нас молчаливыми улыбками. Вопросов не задавали. Все и так понимали, откуда мы вернулись. Нужно было спешить – отряд опаздывал на три часа. Теперь колонна шла ходко. Я и Годжи замыкали ее, изо всех сил стараясь не отставать.

К «Южному приюту» подошли уже в сумерках. Бойцы быстро установили палатки и стали готовить ужин. Выдвигаться на боевые позиции решили в три часа ночи. Минометчики, стоявшие у «Южного приюта», встретили отряд особенно радушно: мы были первыми, кто поднялся сюда после череды снегопадов. Начальник этого маленького гарнизона капитан Седенький приказал затопить для нас с Годжи баньку. Ему рассказали про «нашу» лавину.

Банька стояла внизу, у горной речки, метрах в двухстах от командирской землянки. К ней вела утоптанная тропка. У входа двое солдат кололи дрова. Седенький быстро спускался к бане, чтобы лично проверить, как идут дела. На его плечах развевалась видавшая виды плащ-палатка. Неожиданно слой снега у тропинки сдвинулся и пополз вниз. Он моментально засыпал тащившуюся по целине полу плащ-палатки, захватил ее, потянул, опрокинул капитана навзничь. Снег прополз с десяток метров и остановился. На поверхности виднелось лицо Седенького. Когда мы подбежали, капитан был уже мертв. Его задушила тесьма накидки…

В три часа ночи отряд двинулся на боевые позиции. Надо было жить и воевать дальше. Так, на личном опыте, мы постигали, что горная война – это совершенно самостоятельное понятие в военном деле. Горы опасны и сами по себе, а уж воевать в них – особенное искусство, которое накапливается лишь необычайно тяжелым трудом или ценой огромных потерь.