Город у эшафота. За что и как казнили в Петербурге - Дмитрий Шерих

«Контрреволюционные агитаторы, германские шпионы и шпионы всех других, нападающих на революционную Россию правительств подлежат расстрелу». Красный террор, списки заложников и казненных. «Расстреляно всего 512 контрреволюционеров и белогвардейцев, из них 10 правых с.-р.». Ковалевский лес.

О красном терроре мы уже слышали от Зинаиды Коноплянниковой, но по-настоящему он развернулся после революций 1917 года. Правда, первая из них — Февральская — принесла вначале повсеместную отмену смертной казни: соответствующее постановление Временного правительства было опубликовано 12 марта 1917 года. Однако спустя четыре месяца высшую меру наказания частично восстановили — за тяжкие воинские преступления.

На первых порах и большевики выступали против смертных приговоров. 28 октября второй Всероссийский съезд Советов принял вполне однозначный декрет: «Восстановленная Керенским смертная казнь на фронте отменяется. На фронте восстановляется полная свобода агитации. Все солдаты и офицеры — революционеры, находящиеся под арестом по так называемым «политическим преступлениям», освобождаются немедленно».

«Революция роз» длилась, однако, недолго. Одним из предвестников перелома в настроениях стало печально знаменитое убийство в ночь с 6 на 7 января 1918 года бывших министров Временного правительства Федора Федоровича Кокошина и Андрея Ивановича Шингарева: отряд революционно настроенных матросов беспрепятственно прошел в их палаты в Мариинской больнице и застрелил их. Это была, разумеется, не казнь, а самосуд, однако настроения пролетариата отразились в происшествии весьма ярко.

Учрежденные в декабре 1917 года революционные трибуналы и Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией (ВЧК) смертью подследственным поначалу не грозили, но уже в начале 1918 года мягкотелый либерализм был отброшен в сторону. Заместитель председателя ВЧК Яков Петерс позже разъяснял: «Вопрос о смертной казни с самого начала нашей деятельности поднимался в нашей среде, и в течение нескольких месяцев после долгого обсуждения этого вопроса смертную казнь мы отклоняли как средство борьбы с врагами. Но бандитизм развивался с ужасающей быстротой и принимал слишком угрожающие размеры. К тому же, как мы убедились, около 70 % наиболее серьезных нападений и грабежей совершались интеллигентными лицами, в большинстве бывшими офицерами. Эти обстоятельства заставили нас в конце концов решить, что применение смертной казни неизбежно».

Не только бандитизм, конечно, подтолкнул новую власть к жестким мерам, но и ситуация политическая. Принятый 21 февраля и опубликованный днем позже ленинский декрет «Социалистическое отечество в опасности!» оповестил страну, что отныне «неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления».

22 февраля «Правда» оповестила читателей уже и о том, что революционный Петроград переводится на осадное положение, а наведением порядка будет заниматься в нем чрезвычайный штаб Петроградского военного округа. Было опубликовано заявление чрезвычайного штаба, в котором подтверждался новый курс на предельно жесткие меры:

«Занимающиеся воровством, грабежом, нападениями, разгромами, экспроприациями и т. п. уголовными деяниями, застигнутые на месте преступления, будут беспощадно расстреливаться отрядами революционной армии»; «Контрреволюционные агитаторы, германские шпионы и шпионы всех других, нападающих на революционную Россию правительств подлежат расстрелу».

Тех, кому и этого документа было мало, чтобы поверить в решительный перелом настроений новой власти, окончательно убедить могло заявление ВЧК, сделанное в тот же день, 22 февраля, и опубликованное газетами на сутки позже: «Все неприятельские агенты и шпионы, контрреволюционные агитаторы, спекулянты, организаторы восстаний и участники в подготовке восстания для свержения Советской власти <…> будут беспощадно расстреливаться отрядами Комиссии на месте преступления».

Надо сказать, на улицах Петрограда постреливали и без грозных заявлений. Город был полон оружия, «революционное правосудие» оборачивалось трагически не только для Кокошкина с Шингаревым: слишком многие граждане, находившиеся (или считавшие себя) «при исполнении», брали на себя полномочия судить и миловать. Эти воспользоваться новыми открывшимися возможностями поспешили сразу. В «Правде» от 24 февраля 1918 года сообщается примечательная история: «В час ночи на 23-е февраля, случайно проезжая по Суворовскому пр., один из комиссаров штаба при Смольном Институте заметил около часового магазина оцепление, выставленное одним из отрядов социалистической армии.

В густом морозном тумане маячила толпа, состоящая из солдат и штатских. Из расспросов комиссару удалось выяснить, что обнаружен налет громил на часовой магазин и в помещении застигнуты на месте преступления 6 грабителей, вытаскивающих из хранилищ золото, серебро и другие драгоценные вещи. Пойманные на месте преступления вызвали взрыв возмущения в толпе. Негодующие солдаты без колебаний расстреляли их, видя в их поступке пособничество и поддержку контрреволюции».

Расстрел шестерых преступников прямо на Суворовском проспекте, при общем одобрении публики… Не казнь, разумеется, опять же самосуд, но в целом эпизод характерный. С ним перекликаются строки одного из ранних петроградских рассказов Исаака Бабеля, где речь идет о посещении мертвецкой: «Я хожу и читаю о расстрелах, о том, как город наш провел еще одну свою ночь. Я иду туда, где каждое утро подводят итоги.

В часовне, что при мертвецкой, идет панихида.

Отпевают солдата.

Вокруг три родственника. Мастеровые, одна женщина. Мелкие лица.

Батюшка молится худо, без благолепия и скорби. Родственники чувствуют это. Они смотрят на священника тупо, выпучив глаза.

Я заговариваю со сторожем.

— Этого хоть похоронят, — говорит он. — А то вон у нас лежат штук тридцать, по три недели лежат, каждый день сваливают.

Каждый день привозят в мертвецкую тела расстрелянных и убитых. Привозят на дровнях, сваливают у ворот и уезжают.

Раньше опрашивали — кто убит, когда, кем. Теперь бросили. Пишут на листочке: «неизвестного звания мужчина» и относят в морг.

Привозят красноармейцы, милиционеры, всякие люди».

Первая после революции казнь состоялась 26 февраля 1918 года: по специальному постановлению коллегии ВЧК были расстреляны известный авантюрист самозваный князь Эболи де Триколи (он же Найди, Маковский, Далматов) и его сообщница Бритт (она же Брикки, Бритти), сами представлявшиеся работниками ВЧК. В той же «Правде» от 27 февраля поместили краткое, с несколькими опечатками, сообщение: «От Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контр-революцией, саботажем и спекуляцией.

По постановлению комиссии, известные грабители кн. Эболи (Триколи) и Франциска Антоновна Брикки расстреляны комиссией за организацию целого ряда грабежей и участия в вооруженном сопротивлении отряду комиссии».