Шпионка. Почему я отказалась убить Фиделя Кастро, связалась с мафией и скрывалась от ЦРУ - Илона Марита Лоренц

Я безутешно зарыдала: там было фото трех– или четырехлетнего мальчика, как две капли воды похожего на Фиделя. Я сразу поняла: она все это время знала, что мой первенец выжил.

Я обнаружила, что у мамы было много секретов – открывшаяся правда причинила мне немало боли. Когда я начала разбирать сумки, где хранилось много памятных вещей, некоторые еще с двадцатых годов, то наткнулась на спрятанный в одной из подкладок конверт, на котором было написано «Ягодка» – так она ласково называла меня. Открыв его, я безутешно зарыдала: там было фото трех– или четырехлетнего мальчика, как две капли воды похожего на Фиделя. Я сразу поняла: она все это время знала, что мой первенец выжил.

Сначала я была в ярости, меня разрывало изнутри. Как она посмела скрыть это от меня? Как она могла спокойно смотреть, как меня терзают сомнения? Она не имела права!

Немного успокоившись, я прочитала записку, написанную, судя по всему, не так давно: в ней упоминались Моника и Марк, который родился всего восемь лет назад. Мама убеждала меня в том, что мне стоит посвятить себя заботе об этих двух детях и не переживать по поводу первенца, уверяла, что с ним все хорошо. Вновь и вновь перечитывая эти строки, всматриваясь в фотографию, думая о малышке Монике и «Пчелке», я понемногу успокаивалась и начинала понимать ее мотивы. Думаю, что она сделала это ради меня – чтобы я не сошла с ума. Наверное, на ее месте я поступила бы точно так же. Я поняла, что она сделала так из лучших побуждений, и простила ее, ведь любила больше всех на свете.

Одно я знала точно: я не могла жить без нее. Я была подавлена, разбита и потеряна. Начиная с тех пор я чувствовала себя абсолютно несчастной. Моника, с которой мы столько времени проводили вместе, когда она была подростком, уверена, что это стало переломным моментом, с которого все покатилось по наклонной: нас преследовали одни несчастья. Мы всегда жили в относительном достатке, а теперь оказались за чертой бедности. Мы вынуждены были терпеть лишения, остались без крова, нас выгоняли из жилья за неуплату, а иногда наступали отчаянные дни, когда не хватало денег даже на еду.

Напрасное бегство

Смерть мамы стала большим потрясением: у меня земля ушла из-под ног. А мне, как никогда, нужна была поддержка. Усиливалось напряжение в связи с расследованием убийства Кеннеди, и я разрывалась между разными структурами, которые требовали от меня прямо противоположного. Я не только не хотела снова столкнуться со Стерджисом и кубинцами, но и боялась, что данные мной показания могут быть использованы против меня самой и мне предъявят обвинение в ограблении оружейных складов. Единственное, что пришло мне в голову, – сбежать.

Я забрала детей и уехала с ними на Багамы, надеясь, что там до меня не дойдут повестки в суд. Однако море оказалось не такой уж надежной преградой: меня продолжали искать. Мой брат Джо настоял на том, чтобы я вернулась, напомнив, что за неявку в суд меня могли посадить в тюрьму. В то время он тесно общался с Говардом Бейкером, республиканским сенатором от штата Теннесси, который в 1973 году задал ключевой вопрос по расследованию Уотергейтского скандала: «Что знал президент и когда он это узнал?» – этот вопрос привел к тому, что Никсону пришлось уйти с поста президента. Вдвоем они убедили меня, что то, что я уклоняюсь от федеральных повесток, вызывает подозрения и наводит на мысли о моей виновности, и мне придется прятаться всю жизнь. Меня в любом случае будут преследовать и в конце концов посадят. Бейкер нашел для меня адвоката, и я вернулась, готовая дать показания, хотя мой юрист, Лоуренс Кригер, который занимался вопросами недвижимости Тедди Кеннеди, не вызывал у меня ни малейшей симпатии. Он добился того, чтобы я могла говорить, не боясь скомпрометировать себя: мне предоставили свидетельский иммунитет 78/0136 от 1 мая 1978 года.