Корабли идут на бастионы - Марианна Яхонтова

Непенин хотел купить у Трофима франта. Но мастер принес его в подарок ахтиарскому отшельнику и от денег наотрез отказался.

Непенин показал фигурку адмиралу. Франт на время переселился в кабинет Ушакова. Адмирал собирался в Николаев и хотел показать игрушку жившему там художнику.

– Сколь много талантов таит отечество наше, – сказал Непенин. – Этому искуснику следовало бы всецело посвятить себя тому, чтобы возрастить дар свой.

Но адмирал ответил со спокойствием, которое показалось Непенину неприятным:

– Не в наших силах изменить судьбу простого народа. Да и как ни хорош этот деревянный петиметр, парусники более полезны на своем месте. Не следует возбуждать умы этих людей надеждами, которые никогда не смогут сбыться. Пусть уж все остаются на своих местах. Звание матроза не менее почетно, чем звание искусника.

Он сказал это так уверенно, с таким сознанием своего права решать судьбу простых людей, что Непенин впервые ушел от него глубоко огорченным. Он знал, что адмирал искренне любил солдат и матросов, с которыми провел всю жизнь, делал для них все что мог, даже имел много привычек, им близких, но, оказывается, никогда не переставал быть господином.

«Сколь силен мрак даже в лучших душах», – думал Непенин, трогая свой плохо выбритый подбородок. Но он надеялся, что мрак в душе его друга со временем развеется, как утренний туман.

Деревянный петиметр остался на столе у адмирала. И здесь увидел его капитан Елчанинов.

После смерти Потемкина и назначения Мордвинова председательствующим в Черноморском адмиралтейском правлении капитан Елчанинов заметно окреп духом. Ушакова явно обошли, и все, кто в прошлом претерпел от его служебной рачительности, начали понемногу всплывать на поверхность. Помогал им всплывать адмирал Мордвинов. Так вернулся капитан второго ранга Куликов, отстраненный Ушаковым от командования фрегатом за то, что вступил при Калиакрии в бой с большим запозданием. Куликов не только вернулся, но снова получил свой фрегат, который не замедлил утопить в бухте. Стал подавать голос с Каспия адмирал граф Войнович. Воскресшие «покойники» потянулись за Мордвиновым целым строем. Положение самого капитана Елчанинова облегчилось, кроме этого, еще и тем, что Ушаков перенес свой флаг с корабля «Святой Павел» на корабль «Рождество Христово». Это так обрадовало капитана Елчанинова, что в желчном его характере появилась даже некоторая игривость.

Увидев сегодня на столе у адмирала франта с трубой, он улыбнулся и чмокнул губами.

– Откуда у вас сия вещица, ваше превосходительство?

– Она с вашего же корабля, – отвечал адмирал. – Творец ее – парусник ваш, Трофим.

– Прелюбопытно, – сказал Елчанинов. – Забавно. – И взял в руки петиметр.

Адмирал отыскивал в бумагах очередной ордер Мордвинова о соблюдении тишины во время постановки и уборки парусов и прочих работ на кораблях. Ордер этот родился с запозданием примерно лет на восемь, но Мордвинов, водворившись на прежнее место, как бы начинал жизнь сначала.

Пока Ушаков искал ордер, Елчанинов успел рассмотреть петиметра во всех подробностях. Он вдруг перестал смеяться. Это была карикатура, явная насмешка над офицерами флота. Даже более того: жеманно выставленная вперед нога франта напоминала манеру самого Елчанинова. Осмеяние офицеров и российского дворянства в то время, как во Франции рушатся троны? Эта мысль потрясла капитана.

– Посмотрите, – сказал Елчанинов, стоявшему рядом с ним капитану Шостаку.

Круглый маленький Шостак насупил брови, повертел фигурку, но не догадался о зловещей связи деревянного франта с мировыми событиями.

– Изрядно! Весьма! – сказал он с полным равнодушием.

Елчанинов покраснел.

– Ваше превосходительство, – сказал он, – но ведь это осмеяние всего благородного российского офицерства.

– Почему же это всего?

– На фигуре мундир.

Адмирал посмотрел на Елчанинова с задумчивым соболезнованием.

– Надо полагать, вы почитаете святого Василия Великого? – вдруг спросил как бы без всякой связи с разговором.

– Почитаю и молюсь ему, ваше превосходительство.

– Так с какой же стати, государь мой, вы называете вашего жеребца Васькой? Этим вы наносите оскорбление не только самому святому, но вместе с ним и всем Василиям, на земле живущим.

– Это другое дело, ваше превосходительство.

– Нет, это то же, да еще хуже, государь мой, ибо вы пренебрегаете вещами не земными, но небесными.

Елчанинов так и не установил, была ли это со стороны адмирала ирония или он говорил серьезно. Но, выйдя из адмиральского дома, он заметил Шостаку:

– Все это не столь забавно, как кажется его превосходительству. Чернь восстает ныне на дворянский корпус. И дворянство должно сугубо ограждать свою честь в глазах низкой черни. Кто такой крепостной мужик? Скот, едва разумеющий речь человеческую.

Капитан Шостак свято хранил свою родословную и любил говорить о славных деяниях предков, но все же мнение Елчанинова показалось ему чрезмерным.

– Крепостной? – повторил он. – Нет, это не так. Он человек. Низшей степени, но он человек, хотя удел его и есть работа, происходящая от слова раб.

– Раб не смеет смеяться над господами, капитан! А ежели он дерзнул, то следует пресекать сие дерзновение, – строго и даже торжественно заключил Елчанинов.

С этого дня он, прежде мало замечавший Трофима, стал повсюду на него натыкаться.

Некрасивый, густо заросший темно-русыми волосами, человек этот имел дикий вид и какую-то особенно вызывающую походку. Ходит по баку, словно у себя дома, широко расставляя ноги и размахивая руками. А у солдата и матроса, поскольку он человек казенный, не только тело, а и душа должна быть навытяжку. Как мужик со всеми потрохами принадлежит барину, так и солдат принадлежит офицеру-дворянину, поставленному от самого государя императора. У этого парусника был такой вид, будто он и без Елчанинова знал, зачем и для чего живет на свете.

Замечание Ушакова насчет Василия Великого очень обидело капитана. Однако он перестал звать своего жеребца Васькой и переименовал было его в Халифа. Впрочем, Елчанинов вовремя спохватился, что имя «Халиф» в применении к жеребцу тоже может показаться насмешкой, но теперь уже над особами не только священными, но и коронованными. Это привело Елчанинова в такое смущение, что он, когда речь заходила о жеребце, ограничивался одними местоимениями.