Беллона - Анатолий Брусникин

— Погоди… Это еще не всё. Пусть они возьмут самое необходимое и отправляются на северную сторону. В городе скоро будет опасно. Вот, держи. Это записка для баркаса. Это — квартирмейстеру, чтоб выделил коляску. А это… — Он вздохнул. — Скажи, покорнейше прошу взять у меня денег в долг. На бастионе они мне не нужны. И уж уговори как-нибудь, постарайся… Если не возьмет, будешь за всё платить сам. Ты позаботься, чтоб они там, в Симферополе, хорошо устроились.

— Как в Симферополе? — вскинулся я. — Платон Платоныч, ваше высокоблагородие, за что отсылаете? Мое место здесь, при вас!

— Нет. Твое место при них. Всё, юнга, беги.

Я побежал, конечно.

Но до того мне стало обидно — слов нет. Опять капитан решил меня с фрегата списать. Не забыл Синопа, значит…

А только не выйдет у вас, Платон Платонович.

На углу Сиреневой улицы я обогнал еле плетущуюся арбу, в которой лежали и сидели, свесив ноги, несколько раненых. Это были не наши — сухопутные. Некоторые сидели, болтали меж собой и покуривали, но один из лежачих громко и жалостно стонал.

— Братцы, мочи нет! Братцы, мочи нет! — всё вскрикивал он.

Ему лениво отвечали:

— Нет мочи — помирай, а сердце не рви.

Я поскорей прошел мимо и отвернулся.

Дверь дома была приоткрыта. Тревога, передавшаяся мне от Платона Платоновича и усилившаяся при виде раненых, окрепла. Не постучавшись, я пошел вверх, на невнятный мужской голос.

Это был наш Осип Карлович.

Он говорил:

— …Сие, сутарыня, открытый перелом. Наклатываю шину. Вот так…

О, господи!

Я взлетел по ступеням и застыл на пороге гостиной.

Госпожа Ипсиланти и Диана сидели у стола, на котором возвышалась бронзовая голая дева с луком и стрелами. Это была древняя богиня охоты, а звали ее, как мою несбывшуюся мечту — Дианой.

Доктор Шрамм с засученными по локоть рукавами зачем-то прикручивал к руке богини две деревянные дощечки. Кроме того у статуи на голове была плотная повязка навроде шлема, а шея обмотана бинтом.

— Фот и фся хитрость, — сказал Осип Карлович. — Ясно?

Обе слушательницы кивнули, причем Агриппина записала что-то в тетрадку. Я не мог уразуметь, что всё это означает.

— Теперь ресаные раны. О, это самое легкое.

Лекарь подвинулся. Я увидел, что на столе лежит свежеощипанный гусь.

— Выклятит ресаная рана вот этак…

Шрамм взял нож и рассек тушку. Из-под пупырчатой кожи засочилась кровь. Диана страдальчески наморщила лоб, Агриппина снова кивнула.

— Преште фсего, Акриппина Льфофна, смачиваете спиртом корпию… Протираем рану. Фот так… — Руки врача ловко двигались. — Кусь не орёт, но раненый путет орать — это ничефо. На это не нушно опращать фнимание. Перём иколку-нитку. Ну, это парышни хорошо умеют… Чик-чик-чик. Котово.

На месте разреза остался аккуратный шов.

Я громко кашлянул.

— Здравствуйте…

Смотрел я исключительно на хозяйку. С того самого дня, когда я понял, что чудес в моей жизни больше не будет, с Дианой мы ни разу не виделись. И сейчас встретиться с нею глазами я не осмелился.

Агриппина Львовна обернулась, всплеснула руками. А Диана — Диана вскочила и закричала:

— Гера! Гера! — да так радостно, что мое дурацкое сердце ёкнуло. Я представил себе, что сжимаю его в кулак. Вроде помогло.

— Что на бастионе? Как Платон Платонович? — быстро проговорила госпожа Ипсиланти, идя мне навстречу. — Мимо нас с самого утра везут раненых. Я так волнуюсь.

— Все целы пока, слава Богу. Платон Платонович велели кланяться.

Я говорил сдержанно, солидно.

— Раненых нет — корошо, — заметил доктор. — Токта я фыпью чаю. И потом мошно протолшить урок.

— Нет, Платон Платонович прислал меня с поручением. Скоро ихние батареи закончат пристрелку и вдарят по настоящему. Уезжать надо. Я вас, Агриппина Львовна, на тот берег перевезу. А оттуда поедете в Симферополь. Уж и коляска снаряжена. Собирайте вещи, я помогу.

Про деньги я говорить не стал. Чем уламывать Агриппину, лучше по-тихому сунуть Диане. Она в хозяйственном смысле потолковей своей опекунши будет.

А госпожа Ипсиланти возьми и скажи — спокойно так, будто о давно решенном:

— Никуда я не поеду. Где Платон Платонович, там и я. Видишь, я начала учиться медицинскому делу? Когда начнется бой, я найду себе место.

Далеко не сразу понял я, что именно означают ее слова. Взглянул на портрет мичмана — вот это дела: траурная лента исчезла!

— Так и передать? — переспросил я.

И посмотрел на Диану. «А я тебя предупреждала, что этим кончится» — говорило ее лицо.

Даже Осип Карлович, на что беспонятливый в тонких чувствах человек, и тот скорчил рожу: вон-де оно как.

Ладно.

Подошел я к Диане.

— Давай, собирайся. Я тебя на ту сторону переправлю и устрою, как надо. Ваших-то пансионских, поди, давно из города увезли.

— Да-да. Я тоже об этом думала. — Госпожа Ипсиланти обняла воспитанницу. — Видишь, всё и устроилось. Спасибо Платону Платоновичу. Поживешь с девочками. Собери вещи, а я пока напишу записку Эрнестине Николаевне.

Но Диана не тронулась с места. И глядела она не на Агриппину — на меня.

— Ты поедешь со мной до Симферополя?

— Нет, только доставлю на ту сторону и посажу в коляску. У меня же фрегат. В смысле, бастион.

И тогда она сказала, в точности тем же тоном, что Агриппина Львовна.

— Никуда я не поеду. У тебя фрегат, а у меня ты.

Я, конечно, захлопал глазами.

Поди, разбери их, женщин. Помру — так и не разгадаю ихнего устройства.