Тишайший - Владислав Бахревский

1

Мартовское тепло проточило в небе синюю промоину да и хлынуло поутру, едва зарозовело небо, – так хлынуло, что снег в поле присел, ощетинился, как цепной пес, а шуба-то – клочьями. Лес гудел, деревья закружились, хмелея от влажного ветра, пошевелили каждой веточкой – стряхнуть коросту зимы.

– Марковна, до тепла дожили! – сказал Аввакум, останавливаясь, оглядывая землю окрест. – Слышь, Иван Аввакумов, весна нам встретилась.

Аввакум присел на корточки возле санок и разворошил куклешку шалей, в которые кутали сынишку.

– Нe сопрел?

Мальчик обрадавался отцу, засмеялся.

– Смотри, застудится, – забеспокоилась Марковна.

– Накутанный скорей простынет. Пусть дышит. Если шагу прибавим, к обеду будем во Владимире.

– Ой! – тихонько вскрикнула Марковна.

– Ты чего? – Аввакум взял Марковну за плечи. – Побелела вся.

– Аввакумушка, не дойти мне… Прости меня. Ой! Лягу я на саночки-то.

– А ты и ложись! – разом вспотел Аввакум, окидывая беспомощными глазами пустую дорогу. – Господи, и ведь ни одной подводы! Все утро идем, и никто не встретился, не обогнал никто… Ложись, Марковна. Я как конь. Мне чего? Мужику чего? Я вас с Ивашкой мигом домчу. Деревушка, чай, будет какая!.. Только ты все-таки потерпи. Кричать, ладно, кричи, а рожать потерпи. Потерпи, голубушка. Хоть и тепло, а все ж на воле.

Приговаривая, Аввакум уложил на санки Марковну, Ваню привязал, чтоб нe свалился, скинул шубу, укрыл ею Марковну и, перекрестясь, впрягся в санки и пошел рысью, покрикивая на самого себя от великого смятения и страха.

Дорога была наезженная, слава богу, не расплывалась еще, несла.

– А теперь под гору! Гей! Гей!.. Не бойся, Марковна, не растрясу. Я плавно, как на ладье. А в гору-то! А ну пошел, пошел! Да не спотыкайся ты! Пошел! Вот и вылезли.

Аввакум, глотая ртом воздух, остановился, кинулся к Марковне.

– Ну что?

Марковна, закусив губы, молчала, да так, словно скажи она слово – ребенок тут же в родится.

– Сейчас я, Марковна! Деревня-то под горой. Вижу я деревню.

И опять он помчался. И Марковна закричала, и он помчался еще пуще. Поскользнулся, рухнул на одно колено, санки двинули его по спине. Аввакум, цепляясь руками за дорогу, вскочил, побежал.

А уж потом как все крутилось, и понять было нельзя. Пытался Марковну с санками в избу впереть. Санки не вошли. Выскочил к нему на помощь мужик-хозяин. Все быстро сообразил, побежал за бабкой.

И уже через час сидели они с мужиком, с тремя хозяйскими девочками и с Ваней в углу, возле доброго, тихого черногубого теленочка, и слушали, как верещит зa занавеской новый человечек.

– С девочкой тебя, поп, – сказала повитуха.

– Слава тебе, Господи! – пал на колени Аввакум, поклонился, и теленок, обнюхав, стал лизать ему затылок.

А мужик-хозяии подхватился вдруг.

– Изба такая! – закричал он. – Ладно я страдаю, так и у прохожего хорошего человека девка выметнулась. Домовой тут видать, – баба! Новую пойду рубить избу. Тотчас и пойду, пока четвертую девку баба моя не родила!

2

На третий день после родов Марковна встала, но зима совсем разъехалась, дороги потекли. Проскакать зайчиком, может, и можно, да с двумя детишками не больно-то попрыгаешь.

Два дня, отрабатывая за жилье да за приют, Аввакум чистил коровник, забитый за зиму навозом. Таскал навоз на поле, благо за двором оно было, а на третий день, на Благовещенье, по морозцу ушел во Владимир. Торжественную службу слушал в великолепном Успенском соборе.

Сияние лампад и свечей, блеск драгоценных каменьев на ризах великих икон, раскаты восторженного хора подняли душу Аввакума от земли. Вернулась к нему и сила его, и вера. Верил Аввакум, что не зря рожден, что совершит он деяния, которые люди почтут подвигом.

И тут приметил Аввакум, как его котомка, которую положил в ноги, чтоб не мешала молитве, сама собой поползла в сторону, а потом за спину, с глаз долой.