Русская правда. Язычество – наш «золотой век» - Лев Прозоров

На дне любовь сокроем!

Морское дно, покоем

И женам будь, и воям!»

Вот об этом Божестве известно не в пример меньше, чем о прочих. Самую чуточку побольше, чем о самом загадочном из перечня летописного – пресловутом Семарьгле, от которого вообще, кроме имени, ровно ничего не осталось. От Стрибога осталось еще кое-что: «Се ветри, Стрибожи внуци, веють съ моря стрелами на храбрыя плькы Игоревы». В освещении этой строчки имя Бога уже начинает приобретать немирное звучание. Скажем, со стрижом, простором или струей ассоциаций не вызывает – скорее со стражей, стрелой, острием, стременем, стружием (древнерусское название пики). С древнерусским словом «стрити» – уничтожить. Моравское «stri» обозначает ветер, но не всякий, а приносящий бурю, непогоду. Тот самый северный ветер, который, по норвежской поговорке, рождает викингов. Под Новгородом расположено село Стрибожь, в Польше – Стшибоги. У села Воронино Ростовского уезда, согласно местному преданию, находилось капище Стрибога, на котором гадали по внутренностям жертвенных воронов. Ворон – черная птица, питающаяся трупами, крик которой, считалось, предвещал несчастье – тоже черта к описанию этого Божества. Поэтому попытки объяснения имени Стрибога как индоевропейского Pater bhagos – Бога-Отца у М. Вей и Б.А. Рыбакова, или «распространяющего блага» у Р. Якобсона, или, наконец, индо-иранское stribaga. Первое слово этого сочетания больше известно нам (благодаря кришнаитам-вайшнавам) в индийском варианте, как «Шри» – святой, благой – в кришнаитских писаниях через слово упоминается «Господь Шри Кришна» («возвышенный, благой Бог») у Р. Пирхеггера и Мартынова (последний в этом качестве противопоставляет Стрибога «злому» Даждь-богу), вызывают, назовем это так, сильнейшие сомнения. Общий облик «веющего стрелами» впечатления благостного дарителя или степенного патриарха никак не производит. Скорее напоминает как раз Рудру, отца спутников Индры, Марутов. Кстати, «Маруты» дословно и обозначают «веющий с моря».

Вспоминаются также «стригольники» – новгородские смутьяны конца XIV века, учившие людей молиться под открытым небом, исповедоваться Матери Земле и изготовлявшие обереги. В частности, среди изготовленных ими «наузов» фигурирует крест, на обратной стороне которого расположено изображение… ворона! Похоже, что речь не просто о «созвучии» названия новгородских чародеев и имени древнего Бога. Долгое время полагали, что стригольники были религиозными новаторами-вольнодумцами, еретиками, вроде болгарских богомилов, чешских гуситов или немецких протестантов. Однако так и не удалось выявить самого главного для подобных движений – цельной доктрины. Без этого существование реформаторской секты невозможно, ей обязательно нужна система – логичная и узкая, как бред шизофреника или параноика, основанная обыкновенно на буквальном чтении каких-то мест в библии. Эта система, в свою очередь, должна отразиться хотя бы в литературе тех, кто с ней спорит. Скажем, у появившихся в Новгороде веком позже «жидовствующих» такая система была – упоминаются их книги, сочинения, которыми одно время прельстился ни много ни мало сам великий князь Московский и всея Руси Иван Васильевич, дед Грозного царя. У стригольников ничего подобного нет и в помине – только их речи, отзывающиеся скорее остатками Язычества, чем библейским буквоедством, да колдовство. Да и церковные-то авторы стали величать стригольников еретиками спустя век после расправы с ними, как раз в разгар борьбы церкви с «жидовствующими». Стригольники, похоже, были противниками церкви, если можно так выразиться, с другой стороны – не от «рационального» начетничества и буквоедства протестантов, выступавших против того, что они, зачастую справедливо, называли пережитками Язычества в церкви (культ икон, святых, клир, обрядность), а как раз от этих самых Языческих пережитков.

Но были ли они последними жрецами Стрибога? Вряд ли. Связь между Стрибогом и стригольниками была – но связь опосредованная. Для того чтоб в связи этой разобраться, надо сперва понять, откуда вообще взялось название «стригольники». Исследователи предложили целый ряд обоснований. По первому речь шла о ремесле главного стригольника, Карпа, якобы не то цирюльника, не то суконщика. Эта версия до недавнего времени ходила в самых почтенных, ибо замечательно укладывалась в марксистские схемы сведения любой ереси к борьбе трудового люда, как правило городской бедноты, со злыми церковными феодалами. Вторая версия состояла в обряде посвящения в секту, связанного-де с каким-то пострижением. Нет, возражала третья версия, речь как раз о расстрижении Карпа. Все эти версии грешат одним и тем же недостатком: отсутствием опоры на источники. Не найдено ни одного источника, где расстригу, цирюльника или суконщика называли бы стригольником (а ведь это, согласитесь, читатель, не такие уж редкие породы людей, чтоб про них более нигде и никак не упоминалось). Ровным счетом ничего не говорят обличители стригольничества о таинственных постригах – а уж всяческая обрядность нечестивых еретиков была в сочинениях ересеборцев любимой темой. А уж если ее можно было рассматривать как издевательское подражание церковному ритуалу, как это, несомненно, и было бы, практикуй стригольники постриги – тем более. Но современный российский исследователь А.И. Алексеев предлагает другую разгадку. Корень слова «стригольники» он видит в слове «стрига» или «стрыга». Человеку конца XIV – начала XV века это слово было отлично знакомо. Стригой называли вампира, оборотня, пьющего кровь детей, вредящего посевам, летающего на буйных ветрах (!). Про стриг писали еще древние римляне, продолжала в них верить и православная Византия. Знала стриг средневековая Европа. В начале XII века венгерский король Коломан особой статьей законов рассматривает веру в стриг как Языческий пережиток. Позднее, в эпоху ведьмовских процессов (охоту на ведьм считают чуть ли не фирменным знаком «мрачного Средневековья», но ее разгар относится скорее как раз к пресловутому Возрождению – и угасает где-то на пороге эпохи Просвещения) стриги часто упоминались на процессах. Кого-то обвиняли в знакомстве с мерзкими чудищами, кого-то – в том, что он (чаще – она) на самом деле и был (была) стригой. В Польше знали и мужской род этой нечисти – стрыгаев. Инквизиторы часто говорили о «ереси (!) стриг». Очевидно, новгородские стригольники и были банальными колдунами – тех, кого позднее стали именовать шишками, врагунами, чертознаями, чертистыми. Принцип был тот же – название колдуна выводили от нечисти, с которой он спознался. Оттого и расправились новгородцы со стригольниками – среди которых, кстати, были и христианские священники, и диаконы [53] ! – не так, как христиане казнили еретиков, не сожгли их в срубе, как сто лет спустя поступили с вожаками «жидовствующих». Им разбили головы «перуновыми» палицами и скинули в Волхов. Собственно, судьба бедолаг, судя по всему, попросту перегнувших палку в запугивании сограждан собственным «могуществом», мне не особенно интересна. Видимо, им вменили в вину разразившуюся в крае, судя по сообщениям летописей, засуху.

Мне интереснее те существа, по связи с которыми стригольники получили свое имя. Вера во вредящих посевам стриг была не чужда и Руси. По-видимому, речь шла об общеиндоевропейском демоне – как практически всем индоевропейцам знакома мора или мара, ночная душите – льница. Также дело обстояло, по всей видимости, и со стригами. Даже в тихой Костромской губернии, далекой от каких бы то ни было римских влияний, засвидетельствована вера в существо с таким названием, вредящее посевам. Именно стригам приписывались полосы и круги поврежденного хлеба на полях – то, что сейчас стало модно приписывать инопланетянам. Близ Великого Устюга протекает речка Стрига, Стригой звался в миру князь Иван Васильевич Оболенский (вряд ли за хороший характер).