Романовы. Творцы Великой Смуты - Николай Коняев

Встреча Желябужинского с Филаретом произошла в доме канцлера Льва Сапеги в присутствии хозяина…

– Как Бог милует сына моего? – спросил Филарет и, едва дождавшись ответа, начал выговаривать послу свои обиды. – Не гораздо вы сделали, послали меня от всего Московского Российского государства с наказом к королю просить его сына Владислава на Московское государство; я и до сих пор делаю во всем вправду, а вы после моего отъезда выбрали на Московское государство государем сына моего, Михаила Федоровича… Вы в том передо мною не правы… Если уже вы хотели выбирать на Московское государство государя, то можно было и кроме моего сына, а вы это теперь сделали без моего ведома.

– Царственное дело ни за чем не останавливается, – дипломатично отвечал Желябужинский. – Хотя бы и ты, великий господин, на Москве был, то и тебе было переменить того нельзя, сделалось то волею Божиею, а не хотеньем сына твоего.

– То вы подлинно говорите, – вынужден был согласиться Филарет, – сын мой учинился у вас государем не по своему хотенью, изволением Божиим да вашим принужденьем… – и, повернувшись к Сапеге, прибавил: – Как было то сделать сыну моему? Сын мой остался после меня молод, всего шестнадцати лет, и бессемеен, только нас осталось – я здесь, да брат мой на Москве один, Иван Никитич.

– Чего вы имя Божие призываете?! – грубо отвечал Сапега. – Всем известно, что это казаки донцы и посадили сына твоего на Московское государство государем

Действительно ли Желябужинский так смело говорил с канцлером Львом Сапегой, или он, составляя отчет для московских бояр, прибавил себе находчивости, не известно, но реакция Филарета, как нам представляется, передана тут точно.

В принципе, хотя Филарет и знал о выборах, на победу сына он не рассчитывал.

Это подтверждается и «конституционным», как едко заметил В.О. Ключевский, порывом Филарета. Узнав о созыве избирательного Собора в Москве, он писал тогда, что восстановить власть прежних царей – значит подвергнуть отечество опасности окончательной гибели и он скорее готов умереть в польской тюрьме, чем на свободе быть свидетелем такого несчастья…

Ну и преуменьшать опасности, в которой оказался Филарет после избрания Михаила, тоже нельзя.

Воистину двусмысленное положение…

Он выпрашивает у польского короля послать сына на царство в Москву, а тем временем царем становится его собственный сын.

Любопытно, что Филарет, то ли сглаживая смелую находчивость Желябужинского, то ли пытаясь разжалобить поляков, начал рассказывать приставу, пану Олешинскому, о гонениях, которые обрушил Борис Годунов на его семейство…

– Нас царь Борис всех извел: меня велел постричь, трех братьев велел задавить, только теперь остался у меня один брат Иван Никитич.

– Для чего царь Борис над ними это сделал? – спросил Олешинский у Сапеги.

– Для того, – отвечал Сапега, – чтоб из них которого брата не посадили на Московское государство государем, потому что это были люди великие и близки к царю Федору.

Ответ канцлера удовлетворил пана Олешинского.

– На весну пойдет к Москве королевич Владислав, а с ним мы все пойдем Посполитою Речью, – сказал он Желябужинскому. – Владислав королевич учинит вашего митрополита патриархом, а сына его – боярином.

– Я в патриархи не хочу! – быстро сказал на это Филарет.

И именно быстрота ответа и позволяет заподозрить, что план Олешинского устройства семьи Романовых при Владиславе детально обсуждался ими. Просто Желябужинекому знать об этом плане было не нужно.

Мог ли Филарет пойти с поляками на сговор в организации похищения своего сына Михаила? Бог знает…

И вопросы личной безопасности стояли перед ним, и боязнь, что без него Михаил все равно не удержится на царском престоле… Ну а кроме того, как мы знаем, Романовы долго еще оставались «прусаками», и многие из них, как, например, император Петр III, почитали чин полковника прусской армии выше звания русского императора…

И сейчас для Филарета могло показаться, что лучше уж выбирать патриаршество для себя и боярство для сына…

Лучше, как говорится, синица в руке, а не журавль в небе…

Но удержать синицу Филарету Романову не дал никому неведомый крестьянин Иван Сусанин.

Сколько раз еще такие Сусанины будут мешать Романовым обменивать журавлей на синиц…

Как и у царя Василия Шуйского, власть Михаила Романова была ограничена.

Григорий Котошихин писал, что «царь Михаил Федорович, хотя самодержцем писался, однако без боярского совету не мог делати ничего».

Обязательства, которые были взяты с него, по словам Котошихина, состояли в том, чтобы «быть нежестоким и непальчивым, без суда и без вины никого не казнить ни за что и мыслить о всяких делах с боярами и думными людьми соопча, а без их ведома тайной явно никаких дел не делать».

В этой ситуации существенного ограничения монаршей власти возрастала роль патриарха.

Мы рассказывали, какое большое значение избранию в патриархи Гермогена, а не Филарета придавал Василий Шуйский. Михаил тоже делал все, только уже для того, чтобы патриархом был избран его отец.

Нет сомнения, если бы царем был избран князь Дмитрий Пожарский, эта вакансия в церковной иерархии была бы немедленно заполнена.

Еще 29 июля 1612 года князь Дмитрий Михайлович Пожарский от имени всех чинов, собравшихся к Москве с ополчением, послал к Ефрему, митрополиту Казанскому, следующую грамоту:

«За преумножение грехов всех нас, православных христиан, Вседержитель Бог совершил ярость гнева Своего в народе нашем, угасил два великие светила в мире: отнял у нас главу Московского государства и вождя людям государя царя и великого князя всея Руси, отнял и пастыря и учителя словесных овец святейшего патриарха Московского и всея Руси. Да и по городам многие пастыри и учители, митрополиты, архиепископы и епископы, как пресветлые звезды, погасли, и теперь остались мы сиротствующими в поношение, и посмеяние, и поругание народам. Но еще не до конца оставил нас Господь: даровал нам единое утешение, поставив тебя, великого господина, как некое великое светило на свещнице, сияющее в Российском государстве… У нас теперь, великий господин, скорбь немалая, что под Москвою вся земля в собранье, а пастыря и учителя у нас нет, одна соборная церковь Пречистой Богородицы осталась на Крутицах, и та вдовствует. И мы по совету всей земли приговорили: в дому Пречистой Богородицы на Крутицах быть митрополитом игумену Сторожевского монастыря Исайе, он от многих свидетельствован, что имеет житие по Боге. И мы игумена Исаию послали к тебе, великому господину, в Казань и молим твое преподобие всею землею, чтоб не оставил нас в последней скорби, совершил игумена Исаию митрополитом на Крутицы и отпустил его под Москву к нам в полки поскорее, да и ризницу бы дал ему полную, потому что церковь Крутицкая в крайнем оскудении и разорении».