Жребий праведных грешниц. Стать огнем - Наталья Нестерова

Степан верно предчувствовал, что после визита Сталина в Сибири начнутся недобрые перемены. Но он и в страшном сне не смог бы увидеть размаха этих перемен.

Курс на всеобщую коллективизацию проводился параллельно раскулачиванию. По большому счету раскулачивать в Сибири было уже некого. Но Центр слал планы, а краевые органы брали повышенные обязательства.

Стон и вой стоял по всей России. Не осталось ни одной зажиточной семьи, которая не подверглась бы раскулачиванию. Спаслись только те, кто, наступив себе на горло, прокляв черта и бога, успел вступить в колхоз. Однако расейские кулаки, высланные в Западную и Юго-Западную Сибирь — немногие, только те, кто сумел сохранить работников в семье, — оказались на плодородной земле, в которую вгрызались, работая по двадцать часов в сутки, и закрепились.

Это была страшная волна человеческого месива, которая катилась по стране от западных границ к восточным, и сибиряки приняли на себя самый трагический удар, потому что им откатываться было некуда. Сибирским кулакам высылка предстояла в места, где человек прожить не может, сколь бы отчаянно ни трудился — не людские места, да и не для всякого зверя. Из Омской области ссылали в Верхне-Васюганский (Кулайский) район. Непроходимые болота, летнего пути нет, земледелие невозможно — гиблый край.

Именно тут Данилка Сорока стегал нагайкой первых ссыльных — белогвардейцев, церковников, прочую интеллигенцию. Они строили лагеря, то есть вышки, комендатуру и бараки для охраны. Строили до последнего. Последних, кто не сдох, Данилка расстрелял. Врагам революции — будущим ссыльным — жилья, считал Данилка, своровавший немало денег, не полагается. Лопата в руки, и пусть землянки роют.

Он вернулся в Омск героем. Слова «Васюган» и «Кулай» еще полвека будут вызывать у омичей холодную судорогу ужаса.

Медведевы-старшие, не без стараний Данилки, попали в первый список на раскулачивание, зимой двадцать девятого года.

Степану, приехавшему в Омск, старый знакомец, бывший адъютант Вадима Моисеевича, шепнул:

— Медведевы в Погорелове твои? Они в списке, по первой категории.

— Как по первой? — ахнул Степан.

То, что его мать могут раскулачить, он предполагал. Но почему по первой категории?

Всего категорий было три. Степан наизусть помнил: «Первая — контрреволюционный актив, участники антисоветских и антиколхозных выступлений; вторая — крупные кулаки и бывшие полупомещики, активно выступающие против коллективизации; третья — остальная часть кулачества». По первой категории подлежали аресту главы семейств, а остальные члены семьи — на выселение. То есть на Кулай. По второй категории выселялась вся семья, опять-таки «в необжитые районы», на тот же Кулай. Третья категория выселялась в пределах своих районов проживания.

— Я тебе ничего не говорил, — предупредил адъютант. — По старой памяти. Завтра Сорокин с отрядом в Погорелово выезжает. — И ушел бодрой походкой занятого человека, на ходу просматривающего бумаги.

Степан двинулся по коридору в противоположную сторону, хотя ему туда было совсем не надо.

Он испугался. Степан не испытывал страха, когда выходил один на один с медведем или с матерым сохатым, только азарт. Он не боялся завалить взбесившегося быка или пьяного мужика с топором. В Гражданскую войну он поднимал бойцов, когда еще не кончился артобстрел, — выскакивал с маузером в руке и орал: «За мной, чалдоны! За нашу революцию!», и оглохшие, не слышащие себя, орущие не про революцию, а «мать-перемать» сибиряки бросались за ним в контратаку.

Степан боялся только собственной беспомощности, неспособности защитить родных и близких.

Ноги вынесли его на улицу. Как будто ноги думали вместо головы, в которой находится мозг. Василий Кузьмич мозг человеческий возвеличивал, затейливо рассказывал… Доктор! Аким и Федот, работники! Матери их всех посчитают. Раскулачивают прежде всего тех, кто имеет работников.