Главная тайна горлана-главаря. Книга 4. Сошедший сам - Эдуард Филатьев

О дальнейшем маршруте Маяковского в очерке «Ездил я так» сказано:

«Из Праги я переехал в Германию».

Лидия Сейфуллина:

«В Берлине я узнала, каким изумительным товарищем, весёлым и простым, был на чужбине в отношении к своим, советским людям этот знаменитый и великодушный человек».

Узнала Сейфуллина и ещё одну черту характера стихотворца:

«Этот грозный поэт-трибун любил неожиданно сошкольничать…

Я очень маленького роста. Когда мы стояли рядом, моя голова была чуть повыше его локтя».

И Маяковский принялся «от скуки» подтрунивать над Сейфуллиной:

«Возьмёт и догонит меня неожиданно на улице, пройдёт несколько шагов рядышком, старательно вытянувшись во весь свой высокий рост, потом улыбнётся и быстро скроется в каком-нибудь подъезде. Долго сердиться на него, когда он школьничал, было невозможно. Очень непосредственно это у него выходило: внезапно и по-детски».

Но когда Сейфуллина потеряла ключи (от пансиона Анны Кербер на окраине города, где она остановилась), а затем потеряла вторично, Маяковский, встретив её, спросил:

«– Когда день вашего рождения?

– А что? Вам зачем?

– Пусть будет сегодня. Я привёз вам подарок.

Достав из кармана кольцо с ключами, он побренчал ими:

– Фрау Анна Кербер по моей просьбе заказала запасные. Я вам их дарю, но до вашего отъезда из Берлина они будут у меня. Подарок дорогой, вы можете не благодарить: не люблю.

И снова его чудесная улыбка. Для меня такие шутки были действительно дороги. В них таилась большая дружеская теплота, на излучение которой Маяковский расточительным не был».

29 апреля Маяковский приехал в Париж.

Поселился всё в том же отеле «Истрия», где сразу же получил весточку из Москвы (от Лили Брик). Но ответ писать не торопился.

Первомай встречал в нашем полпредстве, почувствовав себя как бы оказавшимся в родной стране. Об этом – Лидия Сейфуллина:

«Ещё накануне, 30 апреля, в полпредстве, на внутренней стене, появилось отпечатанное на пишущей машинке обращение. Всем общественно-известным во Франции советским подданным предлагалось находиться с очень ранних утренних часов в день Первого мая в стенах полпредства.

Когда нас проверяли, все ли мы находимся в стенах полпредства, Владимир Владимирович глухо, сердито, как на тюремной перекличке, отозвался:

– Здесь.

Плотно заперты ворота старинного особняка. Все привратники внутри двора. На улице, за воротами, дежурят французские полицейские в увеличенном для улицы Гренель составе…

Они всех нас знали, мы – их. Одного из них мы запомнили хорошо. Маленький, длиннорукий, вертлявый, он был похож на обезьяну. Кто-то назвал его "маго" (бесхвостая обезьянка)…

И вот как сейчас вижу я высокую фигуру Маяковского. Непривычно сжав свои широкие плечи, непривычно повторяясь, он бубнил:

– Хоть бы паршивого "магошку" дали мне распропагандировать… Товарищ полпред, одного "магошку" можно? А?»