Ночь огня - Решад Нури Гюнтекин

Положение Рыфкы-бея внутри семьи не казалось неестественным. С удивлением я видел, как он перешучивается и обменивается кокетливыми замечаниями со старшей сестрой.

Селим-бей, по правде говоря, сидел с серьезным и безразличным видом. Иногда он легонько хмурил брови и погружался в свои мысли, поигрывая кончиками коричневых усов. Но он, в большей или меньшей степени, всегда так выглядел. Ведь пока я его как следует не узнал, упорное молчание даже во мне рождало подозрение, будто доктор пренебрегает мной или затаил обиду.

Что касается Афифе, она в тот день появилась в белом муслиновом платке, обмотанном вокруг шеи, и укутав плечи толстым шарфом. Она натужно кашляла, хриплым голосом жаловалась на бронхит, который никак не хотел проходить.

Ее лицо поблекло, глаза покраснели и глядели устало. Когда она вдруг начинала очень сильно кашлять, Рыфкы-бей поворачивал голову в ее сторону и говорил:

— Ты бы лучше не сидела в этой комнате на сквозняке, а пошла к себе и прилегла.

Через некоторое время между каймакамом и Рыфкы-беем началась партия в нарды. Афифе взяла стул, села позади мужа и из-за его плеча наблюдала за игрой. Иногда она легонько прислонялась к Рыфкы-бею, и тогда ее волосы касались его щеки и подбородка. Поначалу мне показалось, что такое движение свидетельствует о симпатии к мужу, о желании прижаться к нему. Но, как ни странно, эта близость, это доказательство любви между Афифе и ее стариком оставило меня равнодушным, хотя и должно было вызвать мою ревность. Наблюдая за ней краем глаза, я испытывал лишь легкую печаль, причин которой не знал.

Старшая сестра, сидя в углу, погрузилась в свое вязание. Селим-бей прогуливался по комнате, засунув руки в карманы, и иногда останавливался, чтобы взглянуть на картины или на игроков.

— Должно быть, вам не нравятся нарды, Кемаль-бей, — обратился он ко мне, — давайте прогуляемся по саду, подышим свежим воздухом.

У меня заныло в груди, но я встал и последовал за доктором. Впрочем, мое сердце и тело настолько энергично противились идее уйти из комнаты, где находится Афифе, что я не мог заставить себя идти к центру сада, как того хотел Селим-бей, и сворачивал к окнам, словно под действием магнитного поля.

Под конец игра накалилась, превратившись в волнующий поединок. Каймакам, забыв обо всем, заговаривал игральные кости и дул на них, а когда кости Рыфкы-бея падали на игровую доску, испускал азартный вопль. Даже старшая сестра оставила свое рукоделие и подошла к играющим.

Мы с Селим-беем наблюдали за комедией через окно. Голова Афифе все еще покоилась на плече мужа. Вечерний свет, проходя сквозь листья плюща, обвивающего окно, освещал полутемную комнату и ложился только на ее лицо, будто гравируя металлическую табличку. Рядом со сморщенной, лысеющей головой мужа, то и дело склоняющегося к доске, ее лицо казалось почти детским и чистым.

Близость, которая совсем недавно представлялась мне проявлением любви, теперь выглядела как страшная кара, сродни вынужденной покорности пленника. Кто знает, может быть, именно поэтому я не ревновал Афифе и не испытал ничего, кроме грусти, когда увидел их склоненные друг к другу головы.

Потом я часто видел Рыфкы-бея и Афифе вместе. Я даже стал свидетелем их супружеского кокетства, которое они себе позволяли, не обращая на меня внимания или считая, что я ничего не замечаю. Но, несмотря ни на что, мои чувства не изменились.

Благодаря игривым словам каймакама в моем воображении постоянно вырисовывались любовные сцены, но я наблюдал за ними пустым и безразличным взглядом, не получая никакого удовольствия от видений жалкого полуобнаженного тела пленницы, которая лишь терпит муки в руках этого человека. Я видел это так и жалел ее.

Каймакам сидел в экипаже и задыхался от кашля. Желая начать разговор об Афифе, я сказал:

— Надеюсь, простуда от младшей сестры не перекинулась на вас.

Поборов приступ кашля, он ответил:

— Нет, нет... Это от рукопожатия этого чертова типа. Видели, как он держит кости, та еще скотина. От таких можно ждать любой хитрости...

Я хотел немного подзадорить каймакама:

— По пути к Рыфкы-бею вы, господин, были настроены против него. Потом казалось, что вы друг другу понравились и прекрасно поладили. А теперь он вам опять не нравится.

Каймакам не стал защищаться и печально произнес:

— Человек — создание слабое. Я винил Селим-бея, но сладкие речи этого типа обманут любого. К счастью, он может повлиять на человека, только когда чешет языком. Любой, кто хотя бы минуту спокойно подумает, поймет, что его заманивают в ловушку. Пока этот тип рассказывал мне о торговле солодовым корнем, я верил, что на поля Чине обрушивается дождь золотых монет. Кто знает, возможно, идиотов Склаваки он так же обманул.

Каймакам был так агрессивно настроен против Рыфкы-бея потому, что проиграл ему два четвертака.

— Это вы виноваты, — сказал я. — Разве не вы сказали: «Я поставлю четвертак», когда начинали игру?

— Сказал, но в шутку... Лучше бы не говорил... Проиграв две партии, я достал два четвертака, пребывая в полной уверенности, что он их не возьмет. И что? Взял, подлец. Точно ветром сдуло.

Мне не хотелось, чтобы он уводил разговор от Афифе.

— Кажется, они окончательно помирились. А вы что думаете?

— Как знать... Должно быть, пожалел бедную женщину. Селим-бею следовало подождать, сделать все как нужно, пока еще не поздно было. Впрочем, эти женщины странный народ. Возможно, мошенник понравился ей. А Селим-бей не смог ничего толком объяснить. Говорю же, этот тип самый настоящий мошенник...