Александр II. Жизнь и смерть - Эдвард Радзинский

Шествие открывали церемониймейстеры в шитых золотом камзолах с тростями. Гофмаршалы и обер-гофмаршал шествовали с позолоченными жезлами. За ними — Александр с императрицей и детьми и члены императорской фамилии. А далее — длиннейший людской шлейф — члены Государственного Совета, сенаторы, министры, его свита, ее фрейлины. И эта, сверкающая золотом, орденами и драгоценностями процессия, медленно, торжественно ползла через анфиладу парадных залов.

Участники ее еще не понимали, что они, как и крепостное право, были частью средневековой жизни, которую император сегодня разрушил...

Шествие остановилось в предцерковной комнате у дверей собора. Двери собора распахнулись... Но войти в собор могут только члены императорской фамилии и первые сановники государства. Вся остальная разряженная человеческая масса должна будет молча ждать окончания длиннейшей службы за дверьми собора.

Но он знал, что в безмолвии они простоят недолго. И вот уже кавалеры тихо выскальзывают на черную лестницу, где преспокойно курят. Разве посмели бы они такое при отце! И туда же к ним наверняка проскользнул сын Кости, Никола, — юный шалопай, чьи проделки так веселят романовскую семью.

И опять Александр усердно, долго молился. И рядом с ним так же усердно молились наследник Никс и другой сын — Саша.

Никс великолепен: красавец, спортсмен, умница. А вот Саша обликом не вышел — огромный, толстый, и оттого застенчивый и неуклюжий.

Потом был торжественный завтрак в Салатной гостиной. И после свершилось! Александр, Костя и сестра Маша отправились в его кабинет. Привели наследника Никса. И наступил звездный миг истории! Росчерком пера ему было дано освободить 23 миллиона рабов.

Из дневника великого князя Константина Николаевича:

«19 февраля 1861. После завтрака я остался, чтоб посмотреть, как Саша подпишет Манифест... Сперва он его громко прочел и, перекрестившись, подписал, а я его засыпал песком.. (Вот так Костя тоже поучаствовал в истории. — Э.Р.) Перо, которым подписал Манифест, подарил на память Никсу. С сегодняшнего дня начиналась новая история, новая эпоха... На сегодняшний день пророчествовали революцию и разный вздор, а народ был так тих и спокоен, как всегда. Обед был семейный у Саши». Правда, во время семейного обеда все вздрогнули, когда раздался грохот за окном. Но оказалось, что из-за оттепели снег упал с дворцовой крыши. Все же Александр решил пока не объявлять народу о великом событии. Наоборот, в лучших традициях отца было решено засекретить на время происшедшее, объявить Манифест только 5 марта в «Прощенное Воскресенье». В день, когда православные должны прощать обиды друг другу. После чего начинался Великий пост — время смирения, тихое и мирное — совсем не для волнений, но для покаяния.

А пока наш Янус решил подготовиться к объявлению Манифеста — опять же в традициях отца. Были приведены в боевую готовность войска по всей России. При этом было напечатано, что слухи о будто бы состоявшихся распоряжениях по крестьянскому вопросу — ложны и ничего такого в ближайшее время не предвидится. В это время в типографии печатали Манифест, и фельдъегеря на удалых тройках неслись в провинцию с тюками с Манифестом. А за ними — помчались флигель-адъютанты, генерал-адъютанты — разъяснять в провинции Манифест.

И наступило тревожное воскресенье 5 марта, день объявления Манифеста. Ретроградная партия по-прежнему усердно пугала бунтами.

«Не знаю, почему П.Н. Игнатьев (генерал-губернатор Петербурга) и многие другие высокопоставленные лица боялись, что при объявлении Манифеста произойдут беспорядки. Один Саша (Александр Паткуль, который когда-то учился у Жуковского вместе с императором, и теперь стал обер-полицмейстером Петербурга) был вполне уверен, что народ скорее пойдет помолиться в церковь, чем безобразничать на улице», — вспоминала жена Паткуля Александра

И флегматичный Паткуль оказался прав.

С амвона церквей в обеих столицах весь день читали Манифест. И вся было спокойно.

Как всегда в воскресенье, царь присутствовал на разводе гвардейских караулов в Михайловском манеже. После развода царь обратился к офицерам.

«Саша (Александр II) среди манежа собрал около себя офицеров. Я сказал, что сегодня объявил вольность, — записал в дневнике Костя. - Ответом было такое громкое "Ура", что сердце дрогнуло и слезы показались... Это "Ура!" выпроводило Сашу на самую улицу, где его подхватил народ. Это было чудо!»

«Ура!» последовало за ним и дальше. Из Михайловского манежа царь возвращался в Зимний дворец. «И на Царицынском лугу его встретило такое "Ура!", что земля тряслась», — писал современник.

Ровно через двадцать лет, тоже в марте, он будет возвращаться из того же Михайловского манежа, с того же развода гвардии, когда его убьют.

Так было отменено вековое рабство. Отменено немного раньше, чем в Америке и к тому же без гражданской войны. Но убьют обоих освободителей.

И наступил этот «медовой месяц» — любви царя и общества. Столь недолгий месяц... У дворцового Салтыковского подъезда, откуда он всегда выходил на традиционную прогулку, его постоянно ждала восторженная толпа. И чтобы избежать восторгов, он выходил теперь из другого подъезда.

«У портрета царя я тогда молился», — писал в дневнике А. Никитенко.

За границей враг Герцен восторженно славил Александра: «Этого ему ни народ русский, ни всемирная история не забудут. Из дали нашей ссылки мы приветствуем его именем, редко встречавшимся с самодержавием, не возбуждая горькой улыбки, — мы приветствуем его именем "Освободителя"». Другой знаменитый русский радикал, князь Кропоткин, был тогда юношей — учился в Пажеском корпусе. Будущий столп русского анархизма вспоминал: «Мое чувство тогда было таково, что если бы в моем присутствии кто-нибудь совершил покушение на царя, я бы грудью закрыл Александра II».

КОНЕЦ МЕДОВОГО МЕСЯЦА

Сразу после реформы он сделал шаг, вызвавший шок. Манифест был подарком либералам, и наш двуликий Янус поспешил взглянуть назад, то есть в сторону ретроградов. Он решил объединить общество. И поступил, как учила прабабушка Екатерина Великая: «Начинать дело должны люди гениальные, а воплощать люди исполнительные».

И поблагодарив главных деятелей реформы, так успешно победивших партию ретроградов, он наградил их орденами, и... отправил счастливых победителей в отставку! Николай Милютин — главный деятель реформы, которого величали «якобинцем» и «красным», министр внутренних дел Ланской, которого ретрограды серьезно обвиняли в том, что он ведет Россию к гражданской войне, и прочие «либеральные бюрократы», ненавистные консерваторамлишились постов.

Остался лишь военный министр Дмитрий Милютин, ибо впереди была — военная реформа..

Отставки вызвали шок в обществе.

Из дневника военного министра Дмитрия Милютина: «Как только цель была достигнута и Положение вошло в силу, Государь, по свойству своего характера, счел нужным смягчить неудовольствие, которое совершившаяся Великая реформа произвела на помещичье сословие... Для этого приведение в исполнение нового закона было вырвано из рук тех, которые навлекли на себя ненависть помещичьего сословия, и вверено таким личностям, которых нельзя было ни в каком случае заподозрить во враждебности к дворянству». Убрав либеральных бюрократов, Александр поручил возглавить правительство <<примирительному человеку», который должен был устраивать всех. Главное министерство внутренних дел возглавил 50-летний Петр Александрович Валуев, типичный бюрократ нового времени.