Воспоминания без цензуры - Константин Рокоссовский

Письмо от 16 декабря 1941 года:

«Дорогие мои Люлю и Адуся! Получил вашу телеграмму, ожидаю письмо. Рад, что вы устроились на новой квартире. Думаю, что там будет лучше. Приехала ли к вам Аня?

У меня на днях был Миша, и сильно беспокоился относительно Ани. Я все так же здоров и бодр. Немцев бьем по-настоящему. Кончились для них масленица – наступил великий пост. На подступах к Москве сбили миф о непобедимости немецкой армии. Под нашими ударами она бежит, бросая материальную часть и неся колоссальные потери в живой силе. На этом борьба еще не кончится. Еще трудностей много, но уже сейчас ясно, что враг в конце концов будет разбит и уничтожен. Сейчас удаляемся от Москвы все дальше и дальше. Пишу это письмо на ходу, в машине, хочу воспользоваться случаем поездки одного товарища в Москву и отправить с ним письмо. По вам сильно скучаю, досадно, что от вас мало и редко получаю письма. Пишите, и не забывайте своего воина, который крепко дерется за Родину и за вас.

Целую вас крепко-крепко. Любящий вас ваш Костя. Привет всем».

А, например, скульптору Николаю Гаврилову в феврале 1942 года командарм объяснял, что верит в предчувствие. «У меня даже и мысли не было, что Москва будет сдана. Я был совершенно спокоен. И накануне отхода немцев от Москвы я вышел немного погулять. Я не знаю, спал ли я в эту ночь или не спал. Ночь была морозная, ясная. Я шел по деревне мимо домов. Была абсолютная тишина. Я невольно посмотрел в сторону немцев. Там такая же тишина. Хотя вспыхивает их ракета, ничего нет, и вдруг я почувствовал, что мы победили… Я почувствовал, что город спасен», – так записал слова Рокоссовского скульптор. Кстати, его задачей было лепить бюст прадеда, и любой, кто знает характер Константина Константиновича, сразу угадает, что тот был решительно против этой затеи. И точно, Рокоссовский отказался. Герасимов вспоминал, как он объяснил свой отказ: «Как-то неудобно. Отложите эту историю. Какая я знаменитость, что с меня бюст лепить. Убьют, тогда можно, а то что – будете заживо памятник ставить?»

Скромность и застенчивость прадеда подметил и военкор Александр Бек, описавший в своем очерке «Штрихи» их первую встречу под Москвой на вручении орденов командирам. «Лобачев, сидевший рядом с Рокоссовским, поднялся и, покрывая шум голосов, объявил; – Сейчас несколько слов скажет Константин Константинович.

Рокоссовский смущенно поправил волосы и покраснел. В этот миг мне стало ясно – Константин Константинович очень застенчив.

Как-то впоследствии я сказал Рокоссовскому об этом.

Вы угадали, – ответил он».

Но еще лучше он ухватил суть командарма в плане этого очерка. Там в пункте первом «Рокоссовский застенчив» написано: «Жест – провел рукой по волосам, проверил, в порядке ли прическа. Он молчал. Голубые глаза. Неполная улыбка. Он два часа молчал. Курил и молчал… И вдруг мне стало ясно. Он застенчив. Он профессионал войны, командующий армией, он теряется во всяком обществе, кроме своего, военного. Я знаю этот тип, у него все здесь. И тут он огромная сила».