Загадочная Коко Шанель - Марсель Эдрих

Она улыбалась. К какому же времени относится это путешествие в Падую с Сертами? Она мне рассказала о нем в тот вечер, когда после демонстрации коллекции я застал ее спящей на диване. Она говорила: «Самые прекрасные путешествия я совершаю на этом диване».

Возвращаясь к Падуе:

«Вот что поняла я, глядя на этого отчаявшегося человека, стоявшего рядом со мной на коленях перед статуей Святого Антония Падуанского. Да, ты знаешь, что не одна и никогда не будешь одна. И ты смела жаловаться, стоя рядом с человеком, у которого уже ничего нет и который пришел поклониться этой гробнице, потому что это его последний шанс!»

Ты знаешь, что ты не одна и никогда не будешь одна… Имеешь уши и не слышишь! Я слушал нескончаемые монологи этой женщины, знал, что она одинока, и не слышал ее. Разве не имела она все? Разве у нее нет славы и богатства? Разве не прожила она баснословную жизнь? Чего еще она ждала? На что надеялась? Она говорила:

«Я вышла преображенная из этой церкви в Падуе, стала другой. Я, которой все было безразлично, я, превратившаяся в развалину, позавтракала с аппетитом.

— О, ты ешь! Ты смеешься, — заметила Мизиа.

Я сказала ей:

— Действительно, я ем и смеюсь! Чудо свершилось. Я больше никогда не буду плакать, с этим покончено.

В Риме Серт повел нас в Колизей. Он рассказал об ослепительных празднествах, какие могли бы тут устраиваться. Мы слонялись до трех ночи. Я открыла для себя Рим, этот божественный город. Мне нравилось все. Мне нравилась жизнь. На другой день я послала длинную телеграмму в Париж с просьбой отказаться от квартиры^[142]. Не хотела возвращаться туда. Вернувшись, я снова поселилась в «Рице».

«Риц» это ее настоящий дом, говорила она. Коко привезла туда очень немного вещей, чтобы сделать свою спальню не такой безликой. На ночном столике маленькая гробница Святого Антония Падуанского, сувенир для туристов, подаренный ее шофером итальянцем Джиани.

Когда в возрасте 85 лет умерла Мизиа^[143], Коко среди ночи поднялась с постели и немедленно отправилась к ней. Она обмыла ее, загримировала, одела во все белое. Все было белое — Коко принимала только белые цветы. В этой белизне (снега Оверни) несколько цветовых пятен — красный рот Мизии, ее розовые щеки, бледно-розовая очень широкая шелковая лента у нее на груди. Поразительно помолодевшая в смерти, она никогда не была так прекрасна, даже на полотнах великих художников, любивших ее.

Говоря о годах, наступивших вслед за первой мировой войной, Поль Моран утверждал, что тогда в Париже было 700 достойных признания людей. Как во времена Директории^[144], как в Версале Великого века^[145]. А сегодня? Кто сегодня достоин признания в Париже? Коко говорила:

«Трудно говорить об эпохе. Все сместилось. Тогда была другая жизнь. Вспоминая ее, я чувствую себя смешной: Бог мой, как ты можешь все еще помнить об этом? Как ты еще можешь жить теперь? Понимаете, ничто меня больше не занимает, ничто не радует, когда я сравниваю это время с тем, какое было совсем не так давно! И однако, все другое, все иначе. Это страшно».

Не все из этих семиста персон, которые, по словам Морана, и составляют настоящий Париж, появлялись у Коко на рю Камбон, но можно думать, что почти все хотели бы там побывать и что у большинства из них это желание осуществилось. Мизиа приводила к Коко всех парижских знаменитостей, писателей от Жироду^[146] до Дрие ла Рошелля^[147], музыкантов от Эрика Сати^[148] до Жоржа Орика^[149], кинематографистов, чемпионов по теннису, боксеров, следовавших по пятам за Кокто; я уже не говорю о русских, членах царской фамилии, сливках русской эмиграции. «Русская коллекция», которую Коко предложила Всему-Парижу — это сказочно преображенные мужицкие рубахи с сапогами и меховыми шапками. Коко царила в этом водовороте, о котором мало рассказывала.

Она уже не виделась с пережившими эту веселую фарандолу^[150], с Полем Мораном и с другими, знавшими ее, когда она еще не была вооружена с головы до ног славой Шанель. Она избегала, например, Элиз Жуандо, бывшую танцовщицу Кариатис, которая во время парижских дебютов Коко помогала ей дружескими советами и даже дала ей несколько уроков «хорошего тона». Случалось, что на какой-нибудь церемонии, скажем, на похоронах, она поворачивалась спиной к человеку, который подходил к ней, улыбаясь и протянув руку:

— Кто этот старый дурак?

Бывший любовник, которого притворялась что не узнала? До самого конца она не переставала уничтожать прошлое, будь это вчерашний день или годы приюта.

Всегда с любопытством относящаяся к новым звездам, она была рада видеть их у себя за столом, но не успевали они спуститься по зеркальной лестнице, как Коко начинала разбирать их по косточкам, не оставляя живого места: какая вульгарность, и она представляет Францию за границей! А эта! Ей надо немедленно вернуться домой, чтобы как следует вымыться. Что же касается того, кто называет себя писателем, — видели ли вы кого-нибудь, кто мазал бы пюре на хлеб? Откуда вышли эти люди? Ах! Что за время!